| Мне приходится постоянно выдумывать новые изощренные способы сокрытия своего непонимания того, о чем говорят посвященные, и потому я живу в тревожном напряжении и непрерывно мучаюсь от страха, что мой обман раскроют, что посвященные набросятся на меня, вытолкают из «Горимира» и возмущенно погонят по улицам ночной Праги. Визит в подземный дворец мог бы, кроме прочего, радикально изменить хоть что-то и в этой невыносимой ситуации, но теперь появился жук – упрямый и зловредный. Подумать только, на сколько иных мест он мог бы усесться – на прекрасные, упоительно пахнущие цветы, на грудь спящей девственницы, на яркую иллюстрацию готической рукописи, на какую-нибудь библиографическую редкость… а если уж ему непременно нужно сидеть именно на книжке о кроликах, которая к тому же написана так безграмотно, будто ее и писал кролик, то он мог бы сесть хотя бы парой строчек выше. Однако жук устроился на том единственном месте в мире, где ему под силу разбить мое счастье. Ничего не поделаешь, придумаю что-нибудь, буду знакомиться с людьми, которые живут на Смихове, а когда они пригласят меня к себе домой, дождусь, пока они на минутку выйдут из комнаты, быстро залезу в платяной шкаф и там в темноте стану нашаривать за одеждой ручку двери, ведущей в тайный коридор. Беда в том, что дверь в тайный коридор имеется почти в каждом шкафу, только ведут эти коридоры не к подземному дворцу, а в лучшем случае к какой-нибудь заброшенной свалке риторических фигур или к закопанному пароходу (под Прагой найдено уже 17 закопанных трансокеанских пароходов; причина этого явления до сих пор не выяснена, по-видимому, это как-то связано с попытками добавлять измельченные труды по феноменологии в корм убойного скота). Да и пробраться к задней стенке гардероба между платьев и пальто, висящих на плечиках, не так-то просто; их тяжелые, дурманящие запахи легко могут вызвать неприятные галлюцинации; я, надышавшись этих опасных испарений, тоже их видел, мне казалось, что я иду по Карлову мосту и замечаю на месте храма Святого Вита исполинского тигра, который прищуренными глазами разглядывает город. Пруст пишет, что вкус печенья, размоченного в липовом чае, позволил ему вспомнить утраченный мир детства, проведенного в Комбре; не так давно, когда в чужой квартире на меня повеяло запахами полуоткрытого шкафа, мне вспомнился год, который я прожил с некой девушкой в домике на поляне посреди глухого леса, состоявшего из одних лишь вешалок, на которых висели пальто, пиджаки и тяжелые лохматые шубы. Мы питались крохами, которые отыскивали в карманах пальто; каждое утро мы уходили с корзиной в лес собирать крошки и по пути делали зарубки на вешалках, чтобы не заблудиться в их густой чаще. Тяжелее всего нам приходилось зимой, когда в карманы надувало снега и еды совсем не оставалось. Мы с трудом пробирались по сугробам между заиндевелыми пальто, а когда начиналась вьюга, то она вздымала заледеневшие рукава, которые били нас по замерзшим лицам, шерстяные шарфы реяли в воздухе, словно привидения, меховые шапки катались по снегу, преследуемые лисицей и волком, думавшими, что это убегает от них какой-то зверь. Много времени прошло с тех пор, когда я в последний раз видел девушку, с которой провел год в гардеробном лесу. Я слышал о ней недавно в кафетерии Художественно-промышленного музея – оказалось, она сделала карьеру и стала заместителем министра – вспоминает ли она когда-нибудь о том, как мы блуждали с ней между заснеженными пальто? Впрочем, карманы всегда таинственны и волнующи. А лишние и никчемные карманы в современной моде достойны одобрения. Хотя Гегель и говорит в «Эстетике», что современный костюм, полный швов, пуговиц и карманов, отличается от античного одеяния с его свободными и плавными линиями «обилием неестественных форм, изломов и участков», что современный костюм, набухший карманами, «закрывает как раз то, что составляет суть красоты органов человеческого тела, а именно живое округление и опадание мускулов, и вместо этого рационально демонстрирует нам только механически обработанную ткань», но мы-то с вами знаем, что карманы, о точном числе которых не осведомлен зачастую даже сам хозяин костюма, исключительно поэтичны, ибо превращают куртку или брюки в такую же таинственную, жуткую и непостижимую вещь, как комод с потайными ящичками или мрачный лабиринт Эльсинора. |
