| Многое из того, что мы переживали во времена лимонных долек и трансцендентальных пляжей, успело уже дозреть во тьме под лестницей и теперь медленно катится к нам по Виноградскому проспекту, сейчас оно как раз минует филателистический магазин, где в закрытом альбоме, пока еще никем не замеченная, отдыхает голубая марка с островов с изображением наших гончих, которые в конце концов предали и покусали нас. Это было, кажется, на знаменитом дирижабле «Легация». Если Вы полагаете, что это маленькое замечание говорит о большем, чем можно подумать, то я даже не буду заикаться об одобрении или же неодобрении мною того четкого плана, который в этот миг наверняка зарождается у Вас в голове, однако все говорит за то, что я смогу понять необходимость мер, которые, если рассматривать их вне четкой системы, знакомой только двум лицам в этом городе, несомненно, покажутся стороннему наблюдателю едва ли не чудовищными. Моя супруга и я посылаем Вам тысячу приветов и с нетерпением ждем Вашего следующего письма». Внизу была неразборчивая подпись. Снова и снова перечитывал я письмо, не в силах ни вспомнить, кто его писал, ни понять, о чем, собственно, идет речь. При этом я наверняка уже читал его, потому что на полях моей рукой была сделана пометка: «Почки!!!» (какой-то символ или таинственный пароль?). Наверное, письмо относится к тому периоду моей жизни, когда мы с друзьями разыгрывали на бетонных сценах открытых ресторанчиков Браника, Збраслава и Хухлей маленькие пантомимы, аллегорически изображающие двенадцать категорий Канта. Из тех веселых времен я помню множество весьма поучительных историй, однако мне пора уже любой ценой завершать текст, ибо острие моей ручки неудержимо приближается к нижнему краю страницы; все ближе и ближе, подобно берегу мутного моря, надвигается на меня грязно-зеленая поверхность стола в зале университетской библиотеки, где я пишу эти строки, я вижу на ней побледневшую надпись: «Remember!» рядом с засохшим пятном крови, последние следы странных и пока не объясненных событий, которые произошли двенадцать лет назад и о которых я мог бы написать роман ужасов на восемьсот страниц (наверняка вы что-нибудь слышали о «деле ползущей книги»), пространство для письма все сужается и сужается, мне приходится писать мелкими буковками и сжимать слова, как гармошку, – какая жалость, я столько хотел рассказать о своем путешествии в малахитовый дворец, о спуске по мраморной лестнице, обрамленной белыми скульптурами оленей и ведущей в густую, теплую и приторно пахнущую фиолетовую жижу, о неожиданной встрече в шкафу, о схватке с пятью ниндзя в масках на крыше Национального театра, о плаксивом чудище в купе поезда, едущего по заснеженной равнине, о том, кем оказался жук из книги о кроликах, что это была за книга и что за кролики, но во все более сужающееся пространство уже ничего не влезет, возможно, мне придется продолжить рассказ под нижним краем листа и написать его финал прямо на столе, я мог бы открыть вам, который именно это стол, и тогда вы могли бы пойти туда и почитать мое повествование, но я понимаю, что, во-первых, в таком случае кто-нибудь непременно заинтересуется шифрованными сообщениями, написанными ручкой на столе, а это могло бы раскрыть тайны строго секретных межгалактических связей, а во-вторых, столы все равно каждый день меняют местами – их убирают, потому что по ночам читальный зал служит катком. И потому я изучаю картины, которые стекают с моей ручки, и думаю, какую же из них можно использовать для завершения этой жуткой истории, но ни одна, к сожалению, не подходит – возможно, потому, что наши представления о конце ложны, мы разрезаем действительность на законченные действия, чтобы затем сложить их в голове, подобно поленьям в поленнице, ни одно происшествие не является концом более, чем началом или серединой, «нет рождения, нет и конца губящей смерти, есть только смешение и взаимное чередование смешанных вещей», – говорит Эмпедокл; если так, то можно склеить из исписанной бумаги ленту Мебиуса, и у произведения не будет ни начала ни конца, сейчас это пришлось бы очень кстати, потому что в тексте я оказался в том же месте, где был вначале, то есть в читальном зале университетской библиотеки, – в конце концов, почему бы и нет; если еще недавно вы были готовы отправиться в библиотеку только затем, чтобы прочесть конец истории на столешнице, то вам наверняка не составит труда склеить текст нужным образом. |
