– Хватит. Это все в прошлом, – я хотел, чтобы он замолчал, жалея, что мы вообще коснулись этой темы.

Пес невдалеке начал выть, и Дуэйн швырнул в него камнем. Я держал руку на весу, позволяя каплям крови капать в траву, и воображал черно белое животное, крадущееся за мной. Камень попал в цель; пес взвизгнул от боли и убрался на безопасное расстояние. Я оглянулся и увидел в траве цепочку блестящих капель.

– Ты позвонишь сегодня тете Ринн? – спросил Дуэйн у цементных ступенек дома. – Я говорил ей, что ты приезжаешь, Майлс, и думаю, что она захочет тебя увидеть.

– Ринн? – спросил я, не веря своим ушам. – Она еще жива? Я думал, она давно в могиле.

Он улыбнулся:

– В могиле? Эта старая ворона? Да она нас всех переживет.

Он вошел в дом, и я последовал за ним. Кухня осталась почти такой же, как при дяде Джилберте: затертый линолеум на полу, длинный стол, объеденный муравьями, фаянсовая печь. Только стены пожелтели, и везде витал дух заброшенности, подчеркиваемый грязными следами рук на холодильнике и стопкой немытых тарелок в раковине. Грязь была даже на зеркале. Кухня выглядела так, будто за ее стенами пряталась мышино муравьиная армия, ожидая, когда погасят свет.

Он увидел, что я осматриваюсь:

– Дочь обещала поддерживать на кухне порядок, но в ней ответственности, как, – он пожал плечами, – как в коровьей лепешке.

– Представляю, что сказала бы твоя мать.

– Я тоже, – он вздохнул. – Но стоит ли так держаться за прошлое?

Я подумал, что он не прав. Я всегда держался за прошлое и тысячу раз готов был повторить, что именно прошлое вдыхает жизнь в грудь настоящего. Но говорить с Дуэйном на эту тему я не хотел.

– Расскажи про тетю Ринн, – попросил я его, подойдя к раковине и сунув руку под холодную воду.

– Подожди, я принесу бинт, – он проковылял в ванную и вернулся с бинтом и пластырем. – Видишь ли, нельзя сказать, что она слепая или глухая. Просто она видит то, что хочет видеть, и слышит то, что хочет слышать. Но она все соображает, и лучше не вести себя с ней, как с ребенком.

– А из дома она выходит?

– Не часто. Соседи привозят ей продукты – ей и нужна то самая малость, – но кур она все еще разводит.

Свой участок она сдает Оскару Джонстаду. Теперь ей уже за восемьдесят, и мы редко видим ее даже в церкви.

Дуэйн оказался на удивление хорошей медсестрой. Не прерывая разговора, он быстро вытер мне руку полотенцем, приложил к ране большой клок ваты и завязал ее бинтом, пропустив его за большим пальцем.

– Вот, – сказал он, когда закончил, – теперь ты похож на фермера.

На фермах часто бывают несчастные случаи, и бинты, повязки и ампутированные конечности так же типичны для них, как самоубийства, припадки и вялотекущая шизофрения. В последнем (но не в первом) они напоминают научные центры. А ведь о тех и других часто думают, как об островках безмятежности. Я развлекался такими мыслями, пока Дуэйн проделывал заключительную операцию с моей рукой, разорвав бинт и крепко стянув его концы. Да, я стал похож на фермера; хорошая награда за мою опасную работу.

О да, она была опасной, как оскорбление богов. Пока пальцы левой руки начинали неметь, сигнализируя о том, что Дуэйн перетянул бинт, я думал о том, насколько мне противна литературная критика. Я пообещал себе, что, как только закончу книгу и обезопашу тем самым свою карьеру, ничего больше не напишу на эту тему.

– В любом случае, – продолжал Дуэйн, – можешь ей позвонить или зайти.

Я мог. Я решил заехать к ней в ближайшие день два, как только размещусь в старом доме. Тетя Ринн в определенной степени была призраком, таким же как девочка, чья фотография могла превратить мой язык в камень. Я услышал, как за моей спиной хлопнула дверь.