– Именно. Хочу войти. Я что, оторвал тебя от работы?

– Я подумал, что нехорошо будет, если ты не застанешь меня дома. Дочка где то болтается, ты же знаешь этих детей: на них ни в чем нельзя положиться. Вот я и решил дождаться тебя здесь, на веранде. Слушал по радио, что там с этим жутким делом. Моя дочь знала ту девочку.

– Поможешь занести вещи? – спросил я.

– Что? А, конечно, – он залез в машину и достал тяжелую коробку с книгами. Потом заглянул снова и спросил:

– Это пиво мне?

– Надеюсь, ты любишь этот сорт.

– Ну, оно ведь мокрое? – он улыбнулся. – Положим ею в бак, пока разберемся здесь, – пока мы шли к двери, он оглянулся и посмотрел на меня со странным беспокойством. – Скажи, Майлс, может, я не должен был говорить о твоей жене? Я ведь видел ее всего один раз.

– Все в порядке.

– Нет. Не надо бы мне соваться в эти дела с бабами.

* * *

Я знал, что это относится как к его личному неудачному опыту, так и ко всем женщинам вообще. Дуэйн боялся женщин – он был из тех мужчин, сексуально нормальных во всем остальном, что чувствуют себя легко только в мужской компании. Думаю, ему женщины прежде всего представлялись источником боли, за исключение ем его матери и бабушки (о его дочери я пока не мог сказать). После своего первого разочарования он женился на девушке из Френч Вэлли, которая умерла при родах. Оставшаяся при нем дочь была слишком слабым утешением. За четыре года ожидания, сопровождаемого насмешками окружающих, год брака и остаток жизни без женщины рядом. Я думал, что его боязнь женщин содержит немалую примесь ненависти. Еще тогда, когда он увивался за польской девушкой, я подозревал, что его чувство к Алисон Грининг граничит с чем то худшим, чем похоть. Он ненавидел ее за то, что она пробуждала в нем желание, и находила это желание абсурдным, и смеялась над ним.

Конечно, при физической силе Дуэйна воздержание доставляло ему немало хлопот. Он подавлял свою сексуальность трудом и добился в этом немалых успехов. Он прикупил двести акров по соседству, работал по десять часов в день и, казалось, иллюстрировал физический закон: от его сексуального голода толстел банковский счет.

Я увидел свидетельства его процветания, когда мы с ним перетаскивали коробки и чемоданы в старый бабушкин дом.

– Господи, Дуэйн, да ты купил новую мебель!

Вместо старой рассохшейся мебели бабушки в комнате стояло то, что я назвал бы “гарнитуром для отдыха конца пятидесятых”: тяжелые кресла, диван с гнутыми ножками, кофейный столик, настольные лампы взамен керосинок, даже какие то картины в рамках на стене. В этом старом доме подобная мебель выглядела бестактно, напоминая обстановку дешевого мотеля. Напомнила она и еще что то, чего я не мог вспомнить.

– Думаешь, что глупо покупать новую мебель для старого дома? – спросил он. – Видишь в чем дело, у меня тут все время гости. В апреле были Джордж и Этель, в мае Нелла из Сент Пола... – он перечислил всех кузенов и их детей, которые жили в доме неделю или больше. – Иногда здесь прямо гостиница. Видно, все эти городские хотят показать своим детям, что такое ферма.

Пока он говорил, я разглядывал старые фото, висевшие на стенах еще с тех времен. Я хорошо знал их: вот я сам в девять лет, в костюмчике и с прилизанными волосами, а вот Дуэйн в пятнадцать, подозрительно глядящий в объектив. Рядом висела фотография Алисон, на которую я старался не смотреть, хотя видел, что она там. Вид этого милого, чуть диковатого лица мигом выбил бы меня из колеи. Тут я заметил, что в доме необычайно чисто.

– А тут как раз в Ардене, – продолжал Дуэйн, – устроили распродажу мебели. Вот я и купил это все по дешевке. Привез целый грузовик.

Вот на что это еще похоже: на офис терпящей крах фирмы.