– Ловить в океане рыбу, – ответил я.

– Ну тут у нас не океан, а колония, и ты заключенный. Кем был на воле?

– Капитаном траулера.

– Гм… И чего это тебя в наш сухопутный город? Сидел бы у себя в городе.

– Сам напросился подальше от моря.

– Что, море-то поперек горла встало? – смягчившимся голосом сказал капитан. – Восемьдесят пятая?

– Да.

Наступила тишина. Вопросов больше не задавали. Капитан читал мое дело, а коллега его на бумажном листе выводил карандашом узоры.

– Вот что, – сказал наконец капитан, – ты побеседуй еще с гражданином, а я пойду. Надо бы его к Загладину направить, этот не будет дурака валять.

– Ведь верно? – спросил он меня.

Я пожал плечами.

– Ну и хорошо.

Он поднялся, сунул старшему лейтенанту папку и вышел.

– Капитан Бугров, – сказал старший лейтенант. – А моя фамилия Афанасьев. После беседы вы отправитесь в карантин, а затем вас зачислят в пятый отряд, где начальником Загладив. Итак, Волков Олег Васильевич, тридцать пятого года рождения, уроженец Московской области…

В карантине нас остригли, предложили вымыться, отобрали одежду и выдали черную робу «хэбэ», рабочие ботинки, нижнее белье и особого покроя головной убор. Мы переоделись, и в глазах у всех и у меня, верно, тоже появилось то самое выражение, что заметил у ребят, встреченных нами у входа в «зону».

Больных в пашей партии не оказалось. После медицинского осмотра и карантина пришли надзиратели, чтоб развести нас по отрядам. Моим провожатым оказался низенький старшина неопределенного возраста, в сбитой на затылок фуражке, широченных бриджах синего цвета и сапогах в гармошку.

Он остановился передо мной, оглядел с ног до головы и поправил фуражку.

– Волков, что ли? – спросил старшина.

– Он самый.

– Шмутки сдал?

Я понял, что он спрашивает про гражданский костюм.

– Нет еще…

Старшина подошел к лавке, где лежала моя одежда, и пощупал пальцами ткань пиджака.

– Матерьялец, – сказал он.

Я только пожал плечами.

– Ладно, собирай все, сдашь в отряде в каптерку.

Колония располагалась на окраине большого областного центра. Но его я так и не увидал. Когда через два года за мной закрылась дверь проходной, первым и единственным моим желанием было поскорее добраться до вокзала.

Но иногда город сам приходил к нам в лице своих представителей. Это были артисты из драматического театра, лекторы из общества «Знание», однажды пришли поэты и взбудоражили надолго заключенных – в неволе их сердца странным образом ожесточаются и становятся сентиментальными одновременно.

Итак, города я не видел. Впрочем, колония сама была маленьким городом. Внутри «зоны», обнесенной забором, находились две территории: жилая и производственная. На производственной располагались завод электроарматуры, снабжавший многих заказчиков страны – от Калининграда до Владивостока, – техническое училище, средняя школа, склад готовой продукции, клуб, больница и другие объекты.

Ну а в жилой мы проводили ночь и свободные от работы часы…

Обо всем я узнал потом, а сейчас, шагая по территории колонии, шел в барак, где мне предстояло провести восемь лет. Конечно, я знал, что, может быть, и не восемь, но срок «восемь лет», названный председателем областного суда при оглашении приговора, не оставлял моего сознания, и я все время возвращался к нему, превращал его в девяносто шесть месяцев, четыреста шестнадцать недель, или в две тысячи девятьсот двадцать дней, семьдесят тысяч восемьдесят часов… Словом, я примеривался к нему, по-разному рассматривал этот срок, подкрадывался со всех сторон, но он оставался постоянным, и изменить его мне было не под силу.