— Ты девка Бенджамина Торреса.

— Я невеста Бенджамина Торреса! — внезапно Рани поняла, что так ее ценность в глазах Бриенна возрастет, и это будет лучше для нее.

Он разглядывал рубиновые и золотые гребни в ее волосах, потом остальные украшения и дорогое парчовое платье.

— Кто-то неплохо поработал с тобой, это очевидно.

— Семья Бенджамина приняла меня. Его кузина Оливия Фонтене поддерживает меня. Ты наживешь опасных врагов, если причинишь мне вред, капитан.

Он удивился.

— Разве хоть кто-нибудь узнает, что я хоть пальцем дотронулся до тебя?

— Я представляю для тебя гораздо большую ценность живой и здоровой, чем мертвой… Бенджамин хорошо заплатит тебе — если ты, конечно, не тронешь меня… — она увидела, как он помрачнел, и испугалась, не зашла ли она слишком далеко. — Ты или твои ублюдки. Позаботься о моей безопасности, и тебя ждет большая награда.

— Предположим, что я так и поступлю. Ты можешь оказаться очень полезным средством. Ничто другое не приведет так легко проклятого испанца в руки Рейнарда. А невеста его брата вполне сгодится для приманки. Все, что мне нужно, — это убить Риго Торреса.

У Рани похолодело внутри.

— Ты снова говоришь об этом. Почему ты хочешь убить брата Бенджамина? Твоим врагом станет один из самых влиятельных домов в Марселе. Иудеи ставят семью превыше всего.

Он ехидно рассмеялся.

— Я не боюсь иудеев. Я работаю на одного из них.

Глава 26

Эспаньола. Июнь 1525 года

Отец Бартоломео де Лас Кассас произнес последнюю молитву над пищащим младенцем и вернул молодого Диего Гуаканагари Торреса матери. Ласково улыбаясь, он шепнул ей на ухо:

— Теперь он новокрещенный христианин, а не только иудей.

Мириам с теплотой посмотрела на священника, который знал, что она, последовав примеру семьи Торресов, сделала сыну обрезание спустя неделю после рождения. Теперь он был еще и крещен. Из-за обрезания между ней и Риго снова вышла ссора. Только вмешательство Магдалены и Аарона, убедивших Риго, что это делается из медицинских соображений, заставило ее упрямого мужа согласиться.

На ранчо не было ни церкви, ни священника. Во время редких визитов святых отцов мессу служили в большой доме Торресов. После службы все разошлись, и Риго остался с Бартоломео.

— В первый раз за многие годы мы можем поговорить спокойно, — сказал доминиканец, опустившись в низкое кресло, искусно сплетенное из пальмовых листьев, натянутых на бамбуковую основу.

— Поговорить или прочесть наставления? Отец Бартоломео засмеялся.

— Может быть, тебе решать. Я был твоим старшим братом и наставником до того, как принял сан. — Он ждал, глядя на Риго внимательными добрыми глазами.

Риго взъерошил волосы, развязав кожаный ремешок, не дававший им развеваться по ветру. Он выглядел печальным.

— Ты знаешь, что у нас с Мириам не все благополучно? — Вряд ли его вопрос требовал ответа.

— Я прибыл только вчера вечером и заметил, что твоя жена печальна, а ты встревожен. Больше я ничего не знаю. Почему бы тебе не рассказать, что произошло с тех пор как вы покинули Санто-Доминго.

Бартоломео терпеливо выслушал историю их женитьбы.

— После рождения ребенка я наговорил ей много лишнего и наверняка обидел. Потом, когда мы вернулись сюда, она заболела и чуть не умерла. Только последние пару недель Мириам начала приходить в себя. Но мы все еще не помирились. Она настояла, чтобы мы совершили с Диего этот ужасный обряд, — Риго содрогнулся при воспоминании. — Я никогда не допустил бы этого, если бы не настояли отец и Магдалена.