— Это генералов Жадова и Ротмистрова? — спросил Манштейн.

— Так точно. Те самые армии, что стояли между Воронежом и Курском.

«Это начало нашего конца, — глядя на карту начальника штаба с этими ужасными стрелами атакующих советских войск, думал Манштейн. — Операция «Цитадель» провалилась, и что будет дальше, даже господь бог не знает».

Только многолетняя военная выучка спасла Манштейна от паники. Он бросил все силы, чтобы остановить или хотя бы замедлить советское контрнаступление.

Весь день двенадцатого июля шла ожесточенная борьба, а вечером, когда Манштейну доложили, что только под Прохоровкой немецкие войска потеряли разбитыми и сгоревшими более 400 танков, он выслал всех из своего кабинета и, повалясь на постель, от злости и отчаяния судорожно зарыдал.

Глава сорок первая

Павел Круглов лежал в тени густого ельника, с наслаждением вдыхая напоенный хвоей ароматный воздух. Еще весной отрядный врач сказал Круглову, что серьезная опасность для его здоровья миновала. Самое главное теперь: беречь больное сердце, не делать резких движений, не утомляться и жару стараться проводить в холодке на вольном воздухе. Тогда же, по совету врача, Васильцов поручил Круглову присматривать за подтощавшими отрядными лошадьми. По ночам Круглов пас лошадей на лугах и полянах вблизи лагеря, а как только рассветало, загонял их в дебри непроглядного бора и держал там до вечера. Это дневное, ничем не занятое, время было для Круглова самым блаженным. Он часами спал под лошадиные всхрапы и перестук копыт, в полдень шел на кухню, получал свою порцию обеда и, напоив лошадей, опять дремал на мягкой шелковистой траве.

Партизаны куда-то ходили, что-то делали, проводили какие-то занятия, но Круглов ничем этим не интересовался, лишь изредка слыша обрывки, оживленных разговоров о походах, минах, ночных засадах и внезапных тревогах. Часто на кухню прибегала озорная девушка-почтальон и, зная всех до одного партизан не только по фамилии, но по имени и отчеству, с шумом раздавала письма.

— А вам нет, — всякий раз сочувственно говорила она Круглову, — только не переживайте, в следующий раз обязательно принесу.

— Спасибо, дочка, не всем же сразу, — отвечал Круглов, стараясь поскорее уйти от резвой почтальонши.

После каждого такого разговора он собирался сегодня же, в крайнем случае завтра, написать домой. По ночам, когда, гремя цепными путами, кони паслись на лужайках, Круглов обдумывал строки длинного-предлинного письма. В нем он перво-наперво передаст поклоны всем родным, всем знакомым, потом сообщит о том, что жив и здоров, что долго болел, но доктора, к счастью, оказались хорошие, и теперь он совсем, как прежний, вот только схватывает иногда сердце и ломят в непогоду простуженные ноги.

Слова письма складывались у него легко и гладко, как ровные кирпичи на стене, ладно прикладываясь одно к другому. Оглядывая темные силуэты лошадей, он представлял, как обрадуется, получив его письмо, Наташа, как из глаз потекут слезы. Конечно, она заплачет, может закричать, как всегда кричат бабы при всяких вестях, а может и промолчит. Нет, не промолчит! Хоть чуточку да всплакнет. Ведь, куда не кинь, а прожили они вон сколько лет, троих детей нарожали, да и, как говорят, соли не один пуд съели. Было, известно, у них много и плохого, только какая семья без раздоров может через всю жизнь пройти.

Оправясь от болезни, Круглов почти никогда не вспоминал прошлое и думал только, как пойдет его жизнь, когда он вернется в свою семью.