— Не взять, товарищ старший лейтенант, — сказал лежавший позади Васильков, — назад ползите. Он, как на ладони видит все, а сам курганом и буграми закрыт.

Васильков был несомненно прав, но Дробышевым овладело злое упрямство и желание во что бы то ни стало сбить этот проклятый пулемет, остановивший продвижение всего батальона. Он вновь попытался поднять голову, посмотреть на высоту, но, едва приподнявшись, тут же рухнул на землю. Над ним длинной очередью просвистели пули. От злости Дробышев стиснул зубы и пополз назад.

— Дозвольте, товарищ старший лейтенант, — умоляюще и строго заговорил лежавший у пулемета Гаркуша. — Вин же гад, всех перещелкает. Дозвольте с гранатами, ложбиной та по тим бурьянам пидповзти к нэму и — капут!

Нетерпеливо расстегнув ворот гимнастерки, Дробышев из-за куста посмотрел на лощину, на высокие заросли трав, на высоту с курганом, откуда бил неуязвимый фашистский пулемет, и сразу понял, что предложение Гаркуши было единственным выходом из создавшегося положения. Медлить с ликвидацией этой последней огневой точки больше нельзя, сзади все подходят и подходят наши подразделения, а впереди, совсем недалеко, где-то за курганом — Днепр, о котором говорил и мечтал в эти дни весь фронт. Но как пробраться той ложбиной и бурьянами?

— Ужом проползу, товарищ старший лейтенант, — словно поняв мысли командира, умолял Гаркуша, — я к нему так пидбирусь, так пидбирусь, що и ахнуть не успеет.

— Подобраться можно, только одному нельзя ходить, там в бурьянах и на, высотке еще могут сидеть…

— Разрешите и мне, товарищ старший лейтенант, — не дал договорить Дробышеву умоляюще смотревший на него Тамаев, — мы вдвоем, вдвоем лучше.

Дробышев взглянул на его облупленное, курносое лицо и невольно улыбнулся. Точно таким же казался он самому себе год назад и, видимо, точно так же смущенно и гордо смотрел на своего командира, на капитана Бондаря.

«Где-то он теперь, — вздохнув, подумал Дробышев о Бондаре. — В госпитале, наверно. Вот сколько людей потеряли. Козырев в госпитале, Чалый в госпитале, только Васильков, Тамаев и Гаркуша из старичков остались. А то все новички, пополнение…»

Гаркуша и Тамаев, не отрывая взглядов, смотрели на Дробышева и ждали. Он чувствовал это и отчетливо понимал каждую их мысль. Они несомненно уверены, что он не откажет, поручит им это трудное и опасное задание. И чувствовал он также, что отказ, если не Тамаева, то Гаркушу смертельно обидит.

«Лощиной, а потом через бурьян, — раздумывал Дробышев, — но если их заметят от кургана, то…»

Он оборвал мысль, еще раз посмотрел на рыжую в песчаных плешинах высоту и подозвал Василькова.

— Идите в первый взвод и передайте: бить, ни на секунду не переставая, по высоте. А я отсюда ударю. Скуем фашистов огнем, отвлечем внимание, а они в это время проберутся к кургану.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — взволнованно проговорил Гаркуша, — мы все, как по нотам, разделаем.

— Только вот что, — хмурясь, сказал Дробышев, — действовать внимательно, осторожно, без риска. Если столкнётесь в бурьянах или в лощине с немцами — дальше ни шагу! Лезть на рожон категорически запрещаю.

— Ни боже мой, — торжественно заверил Гаркуша и с прежним балагурством добавил: — Я ж ще холостой, товарищ старший лейтенант, який черт на рожон понесе мэнэ, колысь я писле войны ожениться думаю. И Тамаев тэжь о дивчине думае. Верно, Лексей?

Тамаев смущенно заморгал белесыми ресницами, потом вдруг озорно сверкнул глазами и с неожиданной развязанностью ответил:

— Не только о дивчине, но и о детях малюсеньких мечтаю.