— Ты что же думал, я и родился сухим производственником, — полушутя, полусерьезно ответил Полунин, — нет, дорогой товарищ парторг, я даже стихи писал. Да еще какие! Про любовь, про луну, про шепот листьев и нежное дыхание весны.

— Учтем, Петр Николаевич, и редактора стенной газеты напустим на него. А то, что это за газета, ни одного стишка.

— И напишу, — с притворной суровостью сказал Полунин. — Только имей в виду: не лирические излияния, а едкую сатиру про завком, про партком. Так что держитесь начальство: и партийное, и профсоюзное!

Лужко молча улыбался, и по его лицу Вера видела, что Петру сейчас легко и радостно. Весел был и Яковлев. Он перебрасывался шутками с Полуниным, обращаясь за поддержкой то к Вере, то к Лужко, удивительно радостными глазами глядя на подернутые желтизной деревья, на кофейно-розоватое предзакатное небо, на тихие домики по сторонам сквера.

По рассказам Лужко Вера знала о его отношениях к военному врачу Ирине, знала, что он написал ей большое письмо и теперь нетерпеливо ждал ответа.

— Да-а, вот и еще одно лето промелькнуло, — задумчиво проговорил Полунин, — уже осень надвигается, а там и зима. Эх, сейчас бы в лес куда-нибудь подальше, надышаться вволю…

— Петр Николаевич, — воскликнул Яковлев, — ловим директора на мечтательном настроении. Давай-ка, Семен Федотович, десяток грузовиков, посадим рабочих и на все воскресенье в лес, по грибы.

— Замечательно! — подхватила Вера. — Говорят, столько грибов, столько грибов…

— Идея заманчивая, — согласился Полунин, — вот только с бензинчиком беда.

— Беру на себя, — сказал Яковлев, — никогда еще блатом не пользовался, но для такого дела ради общества рискну. Появился в Главке один мой однокашник по институту. Он, как раз, горючим ведает. Как-нибудь уговорю.

— Да мы сами сэкономим, Семен Федотович, — совсем забывшись от радости, тряхнула Вера Полунина за плечо. — За одну неделю накопим. Петя, — прервав разговор, шепнула она Лужко, — смотри-ка, Иван Сергеевич.

По дорожке, грузно опираясь на палку, медленно шел Козырев. Опустив голову, он сутуло сгорбился, весь как-то странно сник, словно пережив тяжкое горе.

— Что с ним, Петя? — встревоженно спросила Вера и шепотом пояснила Полунину и Яковлеву. — Это муж нашей Анны Козыревой, с Петей вместе воевали.

— Иван Сергеевич, — негромко окликнул Козырева Лужко.

— А-а-а, Петр Николаевич, — устало подняв голову, проговорил Козырев, — а я к вам шел. Расстроился, Петр Николаевич, разволновался, горе у нас…

Он смолк, опять опустил голову и, ни на кого не глядя, с натужным хрипом сказал:

— Доктор наш полковой, Ирина Петровна погибла…

— Иван Сергеевич, — метнув испуганный взгляд на Яковлева, пытался остановить Козырева Лужко.

— Ребята наши письмо прислали, — видимо не слыша Лужко, все так же болезненно и хрипло продолжал Козырев. — Осколками в грудь и в бок… В Харькове похоронили…

— Простите… мне… нужно… — чужим голосом сказал Яковлев и, ни на кого не взглянув, свернул в глухой, совсем черный от густых теней пустынный переулок.

Глава сорок шестая

Дробышев, вжимаясь в землю, лежал под коряжистым кустом рябины и краем глаза из-под каски смотрел на поникшие в безветрии жухлые травы. Метрах в двадцати-тридцати впереди, ударяясь в землю, цвенькали пули.

— Не взять, товарищ старший лейтенант, — сказал лежавший позади Васильков, — назад ползите.