— Как Слепнев? — торопливо проглотив несколько кусков яичницы, спросил Листратов.

— Пласт пластом лежит и не поднимается третью неделю, — с болезненным надрывом в голосе ответил Гвоздов.

— И кто же за него?

— Можно сказать, никого. Девчушка у нас, знаете, секретарем в сельсовете. Ну, она и сидит. Справки какие срочные заверить или бумаги подписать к нему домой бегает. Подкосила болезнь нашего председателя, — с горестным вздохом продолжал Гвоздов, — заедет, бывало, или утром сразу заскочит, посоветует что-либо, ну, покритикует за промашки — враз чувствуешь и оживление, и ответственность большую. А теперь… — укоризненно развел он руками, продолжая настойчиво смотреть на Листратова. — Как-никак, а в нашем сельсовете четыре колхоза и народ — ухо держи да держи.

Листратов оторвался от еды и впервые пристально посмотрел на Гвоздова. В чистеньком военном обмундировании сидел он на краешке стула, положив руки на колени, обтянутые длинными голенищами добротных чесанок в новеньких галошах. Серые глазки смотрели искательно и настороженно.

«Фу ты, черт, какой он весь масляный», — с неожиданным раздражением подумал Листратов и сухо спросил:

— Как дела в колхозе? Семена получили? Как с птицей и с рыбой в озере?

— Все в норме, — с готовностью ответил Гвоздов. — Привезли вчера последние три центнера яровой пшеницы. В совхозе с инкубатором уладил все: им отдаем яйца, а от них получаем недельных утят и гусят. На днях старик Бочаров за мальками карпов едет. Тоже есть полная договоренность и все такое.

— А как сам Бочаров?

— Бегает старик, — без тени недовольства ответил Гвоздов. — Ворчит, как всегда, критикует направо и налево, а так ничего, старается.

— Старается, значит. Это хорошо, — безразлично проговорил Листратов, думая, зачем все-таки приехал дубковский председатель. Словно поняв его мысли, Гвоздов еще ближе придвинулся на край стула и, помявшись, глухо заговорил:

— Я тут по делам хозяйственным в разные места ездил и к вам… У меня, можно сказать, — нерешительно, потупив глаза, продолжал он, — у меня не совсем служебное и, можно сказать, вроде и не личное…

Листратов тайком кивнул жене и, когда та понимающе скрылась в детской комнате, спросил:

— Говорите, говорите, какое у вас дело?

— Вы, Иван Петрович… Я, Иван Петрович… Меня, Иван Петрович, — то ли намеренно, то ли действительно в полнейшей растерянности бормотал Гвоздов. — В общем, Иван Петрович, вы меня, по сути дела, чуть ли не с малых лет знаете. Я вроде как ваш выдвиженец. В общем, Иван Петрович, я надумал в партию поступить и, в общем, хочу попросить у вас характеристику, рекомендацию, так сказать.

— Рекомендацию? — испытывая какое-то странное раздвоение и не зная, что сказать, переспросил Листратов. — Что ж, рекомендация. Вот в следующую пятницу приедете на совещание…

— Спасибо, Иван Петрович, — вскочив со стула, схватил руки Листратова Гвоздов. — Век вашим должником буду, всем отблагодарю…

— Ну, ладно, ладно, — смущенно пробормотал Листратов, высвобождая свои руки. — Вот чай, пожалуйста, пейте.

— Премного благодарен. Сыт, больше некуда. Спешить надо, время-то — скоро вторые петухи запоют.

— Да вы останьтесь, ночуйте, к чему в такую темень выезжать.

— Алексей Миронович, куда же вы, — выплыв из детской комнаты, нараспев запричитала Полина Семеновна. — Мы вас не отпустим.