— Даже раньше ее поступил, ну а потом в армию, — не понимая перемены в Яковлеве, ответила Анна.

— Знаете, Анна Федоровна, — вставая, сказал Яковлев, — обстоятельства, видать, довольно сложные. Нужно подумать и тогда что-нибудь решить.

— Подумайте, Александр Иванович, подумайте, — с бабьим старинным причитанием воскликнула Анна. — Она же, голубка наша, так мучается, так мучается…

Глава семнадцатая

После отстрела второго упражнения Гаркуша, Тамаев и Карапетян были назначены показчиками мишеней.

— Ось це посачкуемо, — откровенно радовался Гаркуша, направляясь в блиндаж. — Перво-наперво кури хоть до одури, ни сержант на тебя не прицикнет, ни даже сам грозный, бывший, как говорят, командир полка, а теперь наш ротный товарищ Чернояров. Вот махнули человека: из майоров да в старшие лейтенанты! Я бы от такого фейерверка враз веревку на шею да на дубок посучкастее.

Возбужденный удачной стрельбой, Алеша не слушал болтовни Гаркуши и улыбался, вспоминая, как лейтенант Дробышев ласково посмотрел на него, услышав сообщение из блиндажа, что Тамаев все мишени поразил.

— А ты що, як пятак тот медный, отблескиваешь? — как всегда, придрался к нему Гаркуша. — Мабуть, на небо седьмое взвился, що те хвигуры фанерные продырявил? Фанера-то беззащитная, а як ты против хфашиста всамделишнего пальнешь!

— И фашиста не испугаемся, — запальчиво вступился за друга Ашот. — В землю вгоним и кол дубиновый забьем.

— Не дубиновый, а осиновый, барабулька ты черноморская, — насмешливо поправил Гаркуша и небрежным движением руки надвинул ушанку на самые глаза Ашота.

— Но, но! — отбросив Гаркушину руку, взъярился Ашот. — Не очень-то, а то сдачи дам.

— Тыхо! — зычно скомандовал невозмутимый Гаркуша. — Слухай мою команду, я старшой! Справа по одному, Тамаев направляющий, в блиндаж, торжественным маршем, трусцой — вперед!

Решив спором с Гаркушей не портить настроения, Алеша послушно нырнул в блиндаж и пристроился в самом дальнем углу.

Неуемное балагурство Гаркуши прервало начало стрельбы. Словно мгновенно переродясь, он строго командовал «показать», «убрать», «осмотреть мишени» и, узнав от Алеши и Ашота результаты стрельбы, отчетливо, спокойным и важным голосом докладывал по телефону:

— Первая — две пробоины, вторая — одна, третья — нуль! Есть приготовиться!

Но едва наступил перерыв в стрельбе, как Гаркуша вновь принялся за обычное подтрунивание, весь огонь своих острот сосредоточив на Ашоте.

— Так як же ты, Ашотик, кумекаешь насчет хфашиста? В землю, говоришь, вгоню и кол дубиновый, то есть осиновый, вобью. Да где ж ты цей кол раздобудешь, да ще осиновый? Это же придется за тобой в обозе колья осиновые возить.

Ашот не сразу понял скоропалительный говор Гаркуши и долго с удивлением на худеньком черном лице смотрел на него, потом, уяснив смысл, отвернулся к Алеше.

— Да ты не обижайся, Ашотик, — совсем серьезно, задумчиво и строго проговорил Гаркуша. — Шучу, сам понимаешь. Если в нашем солдатском ремесле без шутки, все на серьез принимать — волком взвоешь. Скоро два года, как мы с этими осатанелыми фашистами дубасимся. А фашисты зверье хищнющее. Моря целые кровушки людской повысасывали, да и еще немало высосут. Всего я, ребятки, насмотрелся. Я ведь не как вы, не первую неделю по окопам да по землянкам бедствую. Всего хватил по горлышко. В одной Одессе-матушке что повидать довелось! В госпиталях только чуть не полгода провалялся. Сам не верил, что выкарабкаюсь.