|
Он невольно вспоминал свое прошлое, радовался удачным и ловким действиям, сожалел, когда кто-нибудь по слабосильности или по неумению попадал впросак и даже сочувствовал неудачникам, намереваясь помочь или хоть как-то облегчить их положение. Однако все эти чувства Манштейн ничем не выказывал, давил в себе еще с первых шагов своей командирской деятельности и на всю жизнь принял это для себя, как неписанные нормы поведения с подчиненными настоящего офицера прусской выучки и закалки. «Сила сильного в непреклонности, — понимал это правило Манштейн. — Хочешь властвовать и подчинять себе людей, будь всегда строг, недоступен и жесток. Человек по природе робок и в душе своей всегда носит зачатки покорства и раболепия. Жми на него, дави, развивай эти зачатки, и ты взовьешься выше всех».
Это правило, как убедился Манштейн за тридцать с лишним лет пребывания в армии, действовало почти безотказно, если его умело и, главное, последовательно применять. Поэтому никогда открыто не выражал он своего сочувствия слабым и неудачникам, никогда не отступал от своего приказа, добиваясь его выполнения даже ценою жизни множества людей, никогда не ставил себя на одну ногу с младшими, постоянной строгостью, суровой требовательностью и жестокостью давая им чувствовать свои превосходство и власть. Даже без особой необходимости он мог накричать на подчиненного, наказать его, поставить в унизительное положение, нисколько не смущаясь этим. Он хорошо знал, что в военных кругах за такое отношение к людям его звали «бесцеремонным», но так же хорошо знал, что в силу ума его и способностей, а также, возможно, из-за той же самой бесцеремонности, авторитет его среди военных был весьма и весьма высок. Это он чувствовал по тому, с каким уважением обращались с ним старшие по положению и равные ему, с каким трепетом и покорностью держались подчиненные, как пунктуально и точно выполнялись все его приказы и распоряжения. Это была подлинная, настоящая власть, и Манштейн наслаждался ею. Именно поэтому он так охотно посещал войска и не любил бывать у старших начальников и в высших штабах, предпочитая не личные, а письменные, телефонные и телеграфные общения с ними. Непререкаемая покорность и абсолютная беспрекословность, точное выполнение всего, что он сказал и даже только подумал, — это и было главным, что так поднимало его настроение при поездках в войска. Это был основной вдохновляющий мотив, приводящий фельдмаршала в прекрасное настроение. Всякое же изменение этого мотива, а в последнее время такие изменения случались все чаще и чаще, мгновенно меняло настроение фельдмаршала. Так случилось и в эту последнюю поездку в войска, которую он, не считая беглого ознакомления с положением дел на фронте под Таганрогом, Луганском и Харьковом, посвятил проверке войск 4-й танковой армии и оперативной группы Кемпфа. Они стояли под Белгородом и предназначались для решения главной задачи — для наступления на Курск с юга, навстречу 9-й армии Моделя, которая должна была бить на Курск с севера, со стороны Орла. После приезда Гитлера в Запорожье Манштейн начисто, даже в мыслях отказался от своего излюбленного плана создания ловушки для русских и нанесения ответного удара, полностью приняв и одобрив план Цейтцлера об уничтожении крупной группировки русских на курском выступе. Этот план, как теперь не только говорил, но и думал Манштейн, был именно тем мечом, который в создавшихся условиях мог решительно разрубить запутавшийся узел войны. Он должен решительно изменить ее пагубный для Германии поворот, начавшийся еще под Москвой и так резко проявившийся в степях между Волгой и Доном. План Цейтцлера несомненно спасет положение. Это были искренние мысли и чаяния Манштейна. Но план, как превосходно знал Манштейн, был всего лишь мыслью, идеей, которая сама по себе, не вложи люди все свои силы в ее осуществление, повиснет и растворится в воздухе, останется пустым звуком. Претворение этого плана в жизнь стало теперь основным содержанием всей деятельности Манштейна. |
