– Вы считаете возможным отпустить ему грехи, хотя в его душе нет и тени раскаяния?

– Тогда почему же он настоял на моем присутствии при разговоре с детьми? Вы кого ожидали встретить? Издерганного неврастеника, проливающего слезы слабака, который подползет ко мне на коленях и с дрожью в голосе вымолвит: «Прощения, святой отец!» Так, что ли? Он, в конце концов, сумел переступить через гордыню, хрен моржовый; и если бы вы были хотя бы чуточку проницательнее, вы тотчас почувствовали, что он раскаивается за все эти двадцать семь лет, пусть даже сам не догадывается об этом.

– Полная чушь! – воскликнула Элизабет и от раздражения едва не уколола себе палец. – С помощью такой логики можно оправдать и Адольфа Гитлера, и любого другого подобного монстра.

– Вы только взгляните, кто встал на защиту милосердия! – всплеснул руками брат Анатолий. – Сама мисс Честность, которая всегда была глуха к советам сестры Амери. Которая не доверяет никому на свете, кроме себя самой. – Монах шумно выдохнул, потом расщепил желтоватым ногтем подсохший стручок, ссыпал горошины на ладонь и отправил их в рот. Жевал он долго, тщательно, с его лица не сходило выражение крайнего возмущения. Брови были высоко вздернуты.

– Не надо уходить от темы, – огрызнулась Элизабет. – Я-то вся на виду, уж какая есть. Мы спорили по поводу этого субчика, затеявшего межзвездную бойню, виновного в гибели миллиардов ни в чем не повинных людей. Вот кого следует помянуть недобрым словом. Разве не гордыня, не страсть к самовластию подстегивали его? Он что, изменился, смягчился душой?.. Как вы всерьез можете говорить об этом! Простить все его преступления?..

– Ну-у, вы же сами впадаете в необъяснимое волнение, когда он появляется в доме.

– Это не смешно!

– А разве не смешно, когда какая-то высокопоставленная и могущественная… берет на себя смелость ограничить милосердие Божие!..

– Если вы считаете, – холодно начала Элизабет, – что имеете право обзывать меня разными грязными русскими словами, то хочу напомнить, что любой уважающий себя оперант вполне способен воткнуть то, что вы имеете в виду, вам в глот…

Окончание слова застряло у нее в горле. Брат Анатолий с удивлением оглянулся – на дальнем конце огорода – там, где двор был посыпан мелким гравием, – в воздухе образовалось нечто громоздкое, угловатое, с черным отливом. Тяжесть была так велика, что камешки захрустели под опорными лыжами. Ящиков оказалось два, за ними обрел форму компьютерный блок управления с дисплеем, клавиатурой, широкой, как у рояля, рядом появились аппаратные металлические шкафы. Впечатление было такое, что все это механическое изобилие собиралось атаковать охотничий домик.

– Боже мой! – прошептал пораженный монах.

Неожиданно в правом углу двора, рядом с тяжелыми шкафами, воздух засветился, сияние плавно сгустилось в человеческую фигуру, одетую в темный облегающий комбинезон.

– Доброе утро, Элизабет. Привет, брат Анатолий.

Монах едва смог раздвинуть губы для улыбки. Элизабет хладнокровно кивнула.

– Как вам мой прогресс в телепортации? – спросил Марк. – Есть, правда, кое-какие трудности с силовыми модулями.

– Это демонстрация?.. Она и послужила причиной, по которой мы должны были встретить тебя около дома?

– Конечно, нет, – улыбнулся Марк. – Я привез вам упрощенную программу для лечения «черного торквеса».

Элизабет радостно вскрикнула, уронила шитье и бросилась к облаченному в черное Марку. Потом вдруг, словно споткнувшись, застыла, убрала руки за спину. Марк сразу помрачнел.

Брат Анатолий взял корзину с горохом, поднял с земли свой недоштопанный нагрудник, обернувшись в сторону Элизабет, вздохнул, процедил: «Ну и зануда!» – и отправился на кухню.