— Но вы знали, что это — игра?

— Все это — игры, Джоанн Никол. Все сущее — игра. Неужели, слушая в чирн-ковахе Талман, вы так ничего и не усвоили?

Джоанн услышала, как он снова берет свой инструмент. Прозвучало несколько аккордов, потом звуки оборвались так же внезапно, как возобновились.

— О Чайковском я знаю по той же причине, по какой мой родитель знает о поведении людей и других рас. Все подробно изучено. Я изучал музыку. Мой родитель изучал жизнь. Ведь перед войной люди изучали нас — разве нет?

— Изучали.

— Наши средства обработки информации благодаря развитию талмы многократно превосходят ваши. — Причудливая мелодия, навеянная пережитым Кия на Амадине, заполнила комнату. — Мой родитель владеет всеми возможными сведениями о людях, включая их знания.

— Но разведка Соединенных Штатов Земли…

— Это несерьезно. Вы подходите ко всему бессистемно и поверхностно, а мы заглядываем вглубь.

— Но все равно не можете избежать войны.

— Не можем, Джоанн Никол. Мы не можем.

Вновь зазвучало амадинское сочинение Кия? Джоанн буквально видела каждую ноту. Но были и провалы — места, где полагалось быть звукам, останься у исполнителя вторая рука.

— На этом можно было бы поставить точку. — Тидна опять была поставлена на пол. — Вы заметили места, которые должна бы была сыграть ампутированная рука?

— Да.

— Сочинение изменило бы духу Амадина, если бы в нем были все положенные ноты. Моя песня — калека, как и ее исполнитель.

Кия еще немного поиграл и опять прервался.

— Как странно, Джоанн Никол… В темноте, как, например, сейчас, я воспринимаю вас не как человека. И у вас перед глазами тьма. Чувствуете ли вы то же самое, что и я?

— Да. Для меня вы и я — просто… одушевленные существа.

— Я услышал ваш крик и отправился на разведку.

— Это был просто страшный сон, Тора Кия. Я в полном порядке.

Помолчав, Кия встал и шагнул к двери.

— Мне тоже снятся сны, Джоанн Никол. — Тора Кия боролся с обуревающими его мыслями и непрошеными речами. — Мне бы… Есть вещи… Мне о многом хотелось бы поговорить.

— Вот и поговорите со своим родителем.

Тора Кия обреченно засмеялся и двинулся к двери.

— Отдыхайте, Джоанн Никол.

— Подождите! — Она села прямо. — Почему со мной? Почему вам хочется говорить со мной?

Ответ драка прозвучал так, словно он исповедовался в величайшем грехе.

— С ними я не могу разговаривать о войне. О моей войне — не могу. Родитель всегда остается беспристрастным исследователем, Баадек никогда не воевал. А вы — солдат.

— Я — человек.

— Человек-солдат. — Тяжелые ботинки потоптались перед ней, и Тора Кия опустился на диван слева от нее. — Вы понимаете, что у меня больше общего с вами, чем с моей собственной расой?

Через мгновение тишина сделалась невыносимой.

— Я вас слушаю.

— Это какое-то извращение: я пришел говорить именно с вами! Но и сама война — извращение.

В ноздри Джоанн ударил резкий запах «пастилки счастья».

Тора Кия молчал так долго, что она уже решила, будто он задремал. Но он нарушил молчание.

— Иногда мне кажется, Джоанн Никол, что я опять в бою: запахи, звуки, крики — все как настоящее! Потом я снова оказываюсь в безопасности, в родительском доме. Я боюсь за свой рассудок.