Кулубансу, разрушивший Талман-ковах, и Луррванна, прятавший Талман в памяти своих учеников.

Айдан, воин Вековой войны, превративший войну в науку и добившийся мира.

Тохалла и возрождение Талман-коваха.

Кохнерет, сделавший ради любви то же, что сделал для мира Айдан.

Малтак Ди, объединивший науки по разрешению проблем в талму — науку выведения правил, выступающих за пределы правил. Фалдаам, Зинеру и его истины, «Кода Сиавида» и Ро, овьетах, применивший талму к преступности и законности. Теперь я понимаю, что имел в виду Дэвидж, когда дал Заммису камень и спросил, не акула ли это.

«Инструментом действующего становится сам действующий. Убивший не более ответственен за убийство, нежели тот, кто отдал ему приказ, тот, кто снабдил убийцу орудием убийства и оплатил его. Если я брошу камень и он тебя убьет, то отвечать мне, хотя убил не сам я, а камень.

Перед законом камень и я равны. Перед законом равны убийца и его хозяин…»

Авату, покинувший Синдие с Кораблями Поколений, Пома и основание Драко, Эам и заселение новых планет, Намваак и Тысячелетняя война, Дитаар, конец войны и образование Палаты драков… Программа повторяется вновь и вновь, и всякий раз я узнаю больше, чем в предыдущий. Но всякий раз, лишь только дело доходит до предания о Дитааре, я думаю о недостающей книге, «Кода Нусинда» — «Глазами Джоанн Никол».

Лицо горит, все тело окутано теплом; я слышу звуки, различаю слова. В закрытые глаза бьет желтый свет. Я подношу руку к глазам, с трудом шевеля пальцами. Веки склеились и не размыкаются.

— Подожди, Язи Ро, — слышу я голос Жнеца, — дай-ка мне. Мне на веки брызжет теплая влага, по правой щеке стекают капли.

— Теперь можешь открыть глаза, — командует стюард.

Я слышу, как он отходит, и трогаю глаза. Липкого вещества между веками больше нет. Я открываю глаза и вижу какие-то контуры и яркие цвета. Все вместе сливается в физиономию Жнеца.

— Подъем! — командует он. — Время уборки. Вылезай-ка из люльки, чтобы я мог сменить фильтры.

Я кошусь на Эстоне Фалну, неподвижно возлежащего в своей закупоренной капсуле. Я вдоволь нагляделся на смерть, поэтому пугаюсь: Фална выглядит безжизненным. Покашляв, я спрашиваю, почему Фална не шевелится. В следующую секунду выясняется, что открыта единственная капсула — моя. Глядя на человека, названного в честь олицетворения погибели, я шепчу:

— Неужели все?..

— Можешь выбирать, — откликается Жнец с улыбочкой. — Либо это бойня, либо отказ оборудования, либо уборка по очереди. Сейчас твой черед. — Он сжимает кулак и делает жест большим пальцем. — Живо наружу! Помоешься, поешь, разомнешься, примешь пилюли, чтобы слаще было дрыхнуть дальше в этом стручке.

Сесть — и то больно. Жнец проверяет датчики состояния моего организма, потом указывает на душевую кабинку. Я тащусь туда и моюсь теплой водой. Потом Жнец снабжает меня полотенцем, свежим комбинезоном и шлепанцами.

— Прежде чем снова залечь, пару часиков погуляй. Зарядка, еда, безделье — что может быть слаще?

— Можно задать тебе один вопрос, Жнец?

Стюард пожимает богатырскими плечами.

— Валяй.

Надо полагать, он не возражает. В его глазах вместо ожидаемой склонности к насилию я обнаруживаю ум и отвожу взгляд.

— Кем ты служил в тзиен денведах?

Вопрос неожиданный, но он сразу приходит в себя.

— Ильшеве. — Снова улыбочка. — Ну, ты знаешь — вроде как полицейский… — Он корчит гримасу. — Хотя нет, не так. Представь, что теневые джетахи, вращающие беличье колесо, вздумали кого-нибудь укокошить.