– Большое спасибо, – во весь рот улыбаясь, сказал Краббе миссис Толбот, раскинувшейся в кресле, – за гостеприимство.

– Пожалуйста, – сказала она. – В любое время. Я люблю гостей принимать.

4

Чи Норма бинт Абдул Азиз руководила уборкой после приема гостей. Прием кончился рано: последние сентиментальные протесты вечной дружбы, банальное философствование, долгие визиты в джамбан на заднем дворе под упрекающий призыв муэдзина на ложной заре. Уборка была длительной и щепетильной: солнечный свет явил взору большой беспорядок. Абдул Кадыр старался, как всегда, расшевелить компанию. Вылил в кухонное ведерко почти все бутылки с пивом, кварту крепкого, фляжку бренди «Бихив», полбутылки «Винкарнис» и остатки виски. Приправил пенистую бурду красным перцем и предложил всем выпить. Это был его единственный вклад в угощенье гостей. Веселый, готовый к скандалу, вечно в рабочих шортах, со стриженной ежиком головой в форме пули, в ученых очках без оправы, он никогда не был платежеспособным. Регулярно извинялся за этот факт, являлся домой к друзьям, чтобы выразить сожаление по поводу невозможности отплатить гостеприимством, продолжал извиняться на поспешно предоставленном месте за обеденным столом, забывал об извинениях за последним стаканчиком на посошок, задавая провокационные вопросы, скажем: «Что такое религия?», «Почему мы позволяем белым у нас оставаться?», «Почему ислам не примет более просвещенных взглядов?». При подобных вопросах пробка вылетала у хозяина из бутылки.

Друзья его смутно стыдились, но стыд этот возник так давно, что перерос в какой-то особый тип любви. В его недостатках видели некую святую дурь, даруя привилегии: позволяли выхлестывать, сидя, целую бутылку бенедиктина, тошнить в пепельницу, изрекать грубые английские непристойности, выученные у военных моряков. Ему в любом случае многое можно было простить, так как он был не настоящим малайцем, а смесью малайца, китайца и голландца, только формально, поверхностно, вроде того самого красного перца, спрыснутой малайской пеной. Друзья, снисходительно жалея этот эксцентричный продукт смешанных браков, забывали о чужих клетках в своей собственной крови. Хаджа Зейнал Абидин перестал быть в основном афганцем; чи Абдулла больше не упоминал о сиамцах, впитанных с молоком матери; малютка Хусейн позабыл, что отец его – буги.[23] Рассуждая о малайском самоопределении, в действительности имели в виду, что ислам напугает китайцев картинами ада; но, возможно, даже этого не имели в виду. Сами слишком для добрых мусульман пристрастились к бутылке, целовали женщин, ели сомнительное мясо. Собственно, они точно не знали, чего хотят. Представителей среднего класса Кенчинга, не чересчур темных, не чересчур светлых, носивших мусульманские имена и фамилии, объединяли самые что ни на есть тонкие узы. Одной из них служил чи гуру Абдул Кадыр, козел с мохнатыми ногами, несший на спине их грехи, олицетворяя общий туманный образ истинного малайца (несуществующего) и истинного ислама (не особо желательного) в понятиях, которым подобные вещи не соответствуют. Разумеется, пара пива, непосещение время от времени мечети по пятницам казались не столь страшными рядом с Абдул Кадыром, который матерился, лежа в собственной блевотине.

Чи Норма с отвращением морщила плоский приплюснутый нос, пока слуга шваброй возил по ступенькам. Она любила гостей, но не любила, чтоб компания выходила из-под контроля. Когда она хозяйничала в двух каучуковых поместьях, гости были приличней: выпивали много виски, пели непристойные песни, но белые всегда понимали, что слишком далеко заходят; их, как правило, можно было держать в руках. (Чи Норма прекрасно знала, как держать в руках белого мужчину.) Но дай немного спиртного таким, как Мат бен Хусейн, Дин, Арифин, хаджа Зейнал Абидин, и можно ждать наихудшего. Столешница красивого китайского столика мутно запачкана плоскостопыми ступнями танцевавшего Арифина.