Но вскоре реальность рывком вернула его обратно. Спускаясь в лощину, Ганнон услышал тревожный треск дятла, резкий и настойчивый. Осмотрев деревья, он так и не заметил, что могло напугать птицу. Но птицы просто так не подают сигнала тревоги. Страх кислой волной поднялся из его желудка. Идеальное место для засады. Для разбойников, чтобы напасть и убить одинокого путешественника. Ганнона объял ужас. В то же мгновение, сбив листья ближайшего куста, просвистела пара дротиков, едва не коснувшись его головы. Молясь о том, чтобы нападавшие были пешими, карфагенянин ударил пятками в бока мулу. Животное почуяло страх наездника и отважно ринулось прочь из лощины. Еще несколько дротиков были выпущены им вслед, но, когда Ганнон обернулся, надежда окончательно оставила его. Из укрытия появились всадники, по несколько человек с каждой стороны дороги. Их было не меньше шести, и все на лошадях. Нет никаких шансов о них сбежать, тем более на муле. Ганнон злобно выругался. Это самый жестокий удар судьбы с тех пор, как его унесло в море. Пройти через все то, что он пережил, чтобы погибнуть от рук кучки разбойников в паре миль от войска Ганнибала…

Он ничуть не удивился, когда впереди него, преградив ему путь, появились и остальные разбойники. Сжав в руке кинжал — единственное оружие, имевшееся у него, — Ганнон приготовился подороже продать свою жизнь. Но всадники приблизились, и его сердце подпрыгнуло от радости. Он не видел нумидийских кавалеристов с тех пор, как покинул Карфаген, но ошибиться было невозможно. Какие еще конные воины ездили на лошадях без седел, поводьев и стремян? Или носили открытые по бокам туники, даже зимой?

Он едва успел открыть рот, чтобы поприветствовать нумидийцев, когда в его направлении полетела следующая порция дротиков. Два едва не попали в него. Ганнон быстро вскинул руки вверх, ладонями вперед.

— Стойте! Я карфагенянин! — закричал он на родном языке. — Я карфагенянин!

Его крики ничего не изменили. Снова полетели дротики, и один попал мулу в круп. Взбрыкнув от боли, животное сбросило юношу. От удара о жесткую землю у него сбилось дыхание. Едва видел, как мул, сильно хромая, поскакал прочь. В мгновение ока его окружили ухмыляющиеся нумидийцы. Трое спрыгнули с коней и подошли, держа наготове оружие. «Какая глупая смерть, — с горечью подумал Ганнон. — Погибнуть от рук своих, просто из-за того, что они даже не знают твой родной язык…»

И вдруг его осенило. Он в свое время немного учил шипящий язык нумидийцев.

— Стой… — с трудом проговорил Ганнон. — Я… друг.

Трое нумидийцев озадаченно взглянули на пленника. Потом осыпали его градом вопросов на их родном языке. Ганнон понимал одно слово из десяти.

— Я не римлянин, я друг, — только и мог повторять он снова и снова.

Этого оказалось недостаточно. Замахнувшись, один из нумидийцев пнул Ганнона ногой в живот. У юноши перед глазами замелькали звездочки, и он едва не потерял сознание от боли. Последовали новые удары, и он напрягся, ожидая, что в любой момент в него может вонзиться дротик.

Но тут прозвучал сердитый голос, и избиение сразу же прекратилось.

Ганнон осторожно посмотрел вверх и увидел всадника с вьющимися мелкими кольцами черными волосами. Ганнон с удивлением отметил, что у него на поясе был меч. «Командир», — из последних сил подумал Ганнон.

— Я ослышался или ты говорил на карфагенском? — спросил воин.

— Да, — ответил Ганнон, чувствуя облегчение и удивление оттого, что хоть кто-то знает его родной язык. Сел и тут же скривился от боли. — Я карфагенянин.

Его собеседник приподнял бровь.

— Что же, во имя Мелькарта, ты делаешь здесь, посреди этой проклятой богами замерзшей земли?

— Некоторое время назад меня продали в рабство римлянам, — попытался объяснить Ганнон.