– Будет сделано, сэр. А что с этими? – Фредриксон кивнул в сторону женщин.

– Разместите их в часовне, – Шарп ухмыльнулся: шлюхи и солдаты – слишком взрывоопасная смесь. – Желающие могут занять склад: будет парням награда.

– Да, сэр, – уж Фредриксон проследит, чтобы желающие среди женщин нашлись. – Это все, сэр?

Боже, конечно, нет! Как он мог забыть о такой важной вещи!

– Четверо ваших лучших людей, капитан, должны найти, где хранится спиртное. Каждый, кто напьется, с утра будет иметь дело со мной!

– Так точно, сэр.

Фредриксон ушел, а Шарп встал поближе к огню, наслаждаясь его теплом и вспоминая, о чем еще следует позаботиться: защита монастыря с крыши, надежная охрана входа, охрана пленных – все? С десяток дезертиров ранены, трое очень плохи – надо найти для них место. Женщины разместились, дети тоже – конечно, верхний клуатр на всю ночь станет борделем, но и ладно: по отношению к парням это будет только честно. Рождественский подарочек от майора Шарпа! Спиртное сейчас запрут, а вот еду придется поискать.

Заложницы. Нужно удостовериться, что у них все в порядке, что их все устраивает. Он взглянул на галерею и громко расхохотался. Жозефина! Боже всемилостивый! Леди Фартингдейл!

Когда он в последний раз видел Жозефину, она жила в Лиссабоне, в окруженном апельсиновыми деревьями уютном домике над Тежу, купающимся в отраженном от реки солнечном свете. Жозефина Лакоста! Она бросила Шарпа после Талаверы и уехала с капитаном-кавалеристом, Харди, но тот погиб. На самом деле, Жозефина сбежала от бедности Шарпа к деньгам Харди – она всегда хотела быть богатой. И ей это удалось, о чем говорил собственный дом с террасой и апельсиновыми деревьями в роскошном пригороде Лиссабона – Буэнос-Айресе. Он покачал головой, вспоминая, как две зимы назад в этом доме собирались офицеры побогаче, и самые богатые соперничали из-за Жозефины. Он видел один из таких приемов: музыканты маленького оркестрика старательно пиликают на скрипках в углу, а сама Жозефина грациозно плывет, как королева, среди блестящих мундиров, которые склоняются перед ней, желают ее – и готовы заплатить самую высокую цену за ночь с La Lacosta.

Со времен Талаверы она округлилась, но это сделало ее только красивее – хотя сам Шарп предпочитал худеньких. А еще она была разборчивой, вдруг вспомнил он: отвергла полковника гвардии, выложившего пять сотен гиней за одну ночь, и добавила соли на его душевные раны, приняв предложение юного красавчика-гардемарина, предложившего всего двадцать. Шарп снова расхохотался, вызвав удивление на лице стрелка, конвоировавшего раздетых догола дезертиров в холодную комнату внизу. Пять сотен гиней – такой выкуп заплатил Фартингдейл! Самая дорогая шлюха во всей Испании и Португалии – и вышла замуж за сэра Огастеса Фартингдейла? Кто называл ее излишне чувствительной? Боже милостивый! Чувствительной! А большие связи? Конечно, они есть – не совсем такие, как считает Фартингдейл, но они есть. Жозефина уже была замужем. Ее муж, Дуарте, с началом войны уехал в Южную Америку. Вот он, насколько знал Шарп, был из хорошей семьи, даже имел какую-то непыльную должность при португальском королевском дворе: третий податель ночного горшка или какая-то такая же ерунда. И где же, интересно, Жозефина подловила сэра Огастеса? Знает ли он о ее прошлом? Должен бы. Шарп снова громко расхохотался и направился к лестнице, которую обнаружил в юго-западном углу клуатра: надо нанести визит даме, La Lacosta.

– Сэр? – в дверях возник Фредриксон. Он поднял руку, призывая Шарпа подождать, а другой рукой поднес часы поближе к факелу, пытаясь рассмотреть циферблат.

– Капитан?

Фредриксон не отвечал, молча глядя на циферблат. Потом вдруг захлопнул крышку и улыбнулся Шарпу:

– Счастливого вам Рождества, сэр.