— Нам поставлена задача взять мосты через Лугу, — удивленно поднял брови Пеери.

— Сначала разгромим Сергеева, потом возьмем мосты, — пожал плечами Алексей.

— Будет потеряна внезапность, — покачал головой Пеери.

— Если Сергеев ударит во фланг Раевскому, наступление задержится минимум на пять дней, — хмыкнул Алексей, — За это время Фишер просто выкурит нас с мостов артиллерией. Можно их, конечно, взорвать, но нам они нужны целые.

— Алексей, — Колычев наклонился вперед, — у нас полторы тысячи штыков. Рабочая бригада — это, конечно, не кадровая армия кайзера, но все же… Продвижение Сергеева мы можем остановить, можем даже продержаться в окружении, оттянув на себя силы красных, но так легко разгромить противника с более чем трехкратным перевесом в численности, а потом еще взять мосты, потеряв фактор внезапности… Может, связаться со ставкой?

— Нет времени, — возразил Алексей. — А численный перевес… Он меня не слишком беспокоит, если на моей стороне серьезное качественное превосходство. Готовьтесь к выступлению. Наша задача — разгромить и рассеять бригаду Сергеева в кратчайшие сроки. Пеери, займитесь уточнением данных о продвижении бригады Сергеева. Командиров батальонов — ко мне. Все.

С таким противником бригада Павла еще не встречалась. Бывало всякое: они штурмовали позиции новгородского гвардейского пехотного полка, пытаясь высвободить окруженную армию генерала Фишера, сражались с русским легионом генерала Юденича, прикрывая отход немецких войск к Луге. Но такой бой им пришлось принять впервые. Когда вчера, десятого июля, стоящим в резерве ингерманландцам дали приказ продвигаться в обход Луги, чтобы ударить во фланг прорвавшимся частям Юденича, они менее всего ожидали встретить противника именно здесь, в глубоком тылу.

Казалось, огонь по ним велся отовсюду. Необычно частые винтовочные выстрелы чередовались с короткими пулеметными очередями. Пулеметными? Даже Павел, имевший очень небольшой военный опыт, знал, что станковые и ручные пулеметы имеют совсем иные «голоса».

Управление частями было потеряно почти мгновенно. Растянувшаяся в походном строю бригада, оказавшаяся под плотным и невероятно метким огнем противника на открытом пространстве, отстреливалась наугад.

Крики и топот донеслись из арьергардной части бригады. Павел увидел, как солдаты третьего полка бегут, бросая оружие и падая под кинжальным огнем. Павел видел, как гибнут его бойцы, видел, как неимоверный ужас охватывает их. Он понял, что через несколько минут паника охватит всю бригаду, и это будет означать ее гибель. Повернувшись к неотступно следовавшей за ним Инге, он крикнул:

— Остаешься здесь. За штабные документы головой отвечаешь.

Перекатившись, он подполз к убитому рабочему, подобрал его винтовку с примкнутым штыком, передернул затвор, вскочил на ноги и закричал что есть силы:

— За советскую власть, в штыки, даешь!

Пуля тотчас сбила с него кожаную фуражку, вторая чиркнула по левой руке, вырвав кусок мяса и вызвав жгучую боль. Но дело было сделано. Цепь рабочих поднялась с громовым «Даешь!» и устремилась к кромке леса, где засел враг. Ингерманландцы любили своего командира, отважного, всегда уверенного, своего в доску товарища Сергеева; они заразились от него азартом атаки, но главное, им сказали, что нужно делать. И они пошли…

Павел сразу оказался в третьей или четвертой шеренге атакующих. Он бежал, на ходу отчаянно призывая немногих робеющих солдат в атаку. То и дело ему приходилось перепрыгивать через раненых и убитых. Атакующие тоже стреляли по лесу. Впрочем, все ингерманландцы понимали, что эти неприцельные выстрелы вряд ли способны нанести серьезный ущерб скрывающимся в чаще противникам.