Loading...
Изменить размер шрифта - +

– Мы оба – слуги. Мой пост в Англии, ваш – в Турции. Я полностью отдаю себе в этом отчет и понимаю, почему вы можете присутствовать здесь не лично, а как «реплика».

– Не говоря уже о... – Ромени заговорил нараспев, пытаясь вызвать эхо в задрапированном мягкими тканями шатре. – Если вы сегодня умрете, можете мне поверить, ваше тело будет набальзамировано и погребено с исполнением всех надлежащих обрядов и пением молитв.

– Если меня постигнет неудача, – ответил Фике, – то молиться будет некому.

– Я не сказал «неудача». Может случиться так, что вы добьетесь успеха и откроете врата, но умрете, так и не завершив начатого, – невозмутимо уточнил Ромени. – В таком случае вы должны бы желать исполнения надлежащих обрядов.

– Очень хорошо, – устало кивнул Фике. – Хорошо, – добавил он.

У входа послышались шаркающие шаги.

– Руа, – раздался взволнованный голос, – куда лучше поставить эти врата? Поспеши. По‑моему, духи уже выходят из реки, чтобы посмотреть.

– Очень может быть, – пробормотал доктор Ромени, глядя на то, как Фике дает указания цыганам.

Те торопливо внесли предмет в шатер, опустили его на пол и быстро попятились к выходу, не забывая, однако, о почтительности.

Два очень старых человека стояли и в молчании смотрели на ящик. Молчание длилось. Наконец Фике стряхнул оцепенение и заговорил:

– Я велел цыганам, чтобы в случае моего... отсутствия они почитали вас, как руа.

Ромени кивнул, склонился над ящиком и начал отдирать доски.

Отшвырнув мятую бумагу, он осторожно извлек маленький деревянный ящик, перевязанный бечевкой, и поставил его на стол. Затем отодрал от упаковочного ящика оставшиеся доски и, кряхтя, выудил бумажный сверток, который тоже положил на стол. Сверток был почти квадратным – три фута с каждой стороны, шесть дюймов толщиной. Ромени поднял глаза.

– Книга, – сказал он.

Явно ненужное замечание: Аменофис Фике и без того знал, что это такое.

– Если только он смог это сделать там, в Каире, – прошептал Фике.

– Сердце Британского Королевства, – напомнил доктор Ромени. – Или, может быть, вы вообразили, что он способен перемещаться?

Фике кивнул и вытащил из‑под стола стеклянный шар с выдвижной секцией, который положил рядом со свертком. Он начал развязывать бечевку на ящичке. Тем временем Ромени раскрыл сверток, и взору его предстала шкатулка черного дерева, инкрустированная слоновой костью. Поверхность шкатулки покрывали древние иероглифы. Крышку придерживал кожаный ремешок, такой ветхий, что от одного прикосновения рассыпался в прах. Ромени открыл шкатулку. Внутри находился потемневший от времени серебряный ларец с такими же иероглифами. Он откинул крышку ларца и увидел золотой ящичек филигранной работы; поверхность засверкала в свете светильников. Фике открыл деревянный ящичек и показал закупоренный стеклянный сосуд, бережно завернутый в бархатистую ткань. Фиал содержал в себе унцию густой темной жидкости, в которой виднелся осадок.

Доктор Ромени сделал глубокий вдох и откинул крышку золотого ящичка...

 

* * *

 

И свет померк... Ромени почудилось, будто в шатре разом погасли все светильники. Он оглянулся – светильники горели все так же, но почти весь свет ушел из шатра, и очертания предметов утратили четкость линий. Ромени видел все, но как сквозь закопченное стекло. Он зябко поежился и поплотнее запахнул пальто. И тепло ушло, безнадежно отметил он.

И впервые за весь этот вечер ему стало по‑настоящему страшно. Ромени заставил себя посмотреть на книгу, которая покоилась в ящичке. Книгу, вобравшую в себя и свет, и тепло. На древнем папирусе сияли иероглифы – сияли не светом, но непроглядностью тьмы, которая высасывала из глаз его душу.

Быстрый переход