От почтальона мне нужно было одно — ответ Клары. Ждать пришлось почти месяц. Тогда это казалось мне настолько долгим сроком, что я почти потерял надежду. В сущности, письмо пришло быстро, если учесть, каким путем оно было доставлено: из Бейрута в Париж, из Парижа в Хайфу, из Хайфы в Париж, а затем снова в Бейрут. Полагаю, Клара ответила мне сразу же. Полагаю также, что она много плакала. С первых же строк послания ей стало ясно, в каком печальном состоянии пребывает мой рассудок. Даже не прочитав ни единого слова, она уже по почерку могла обо всем догадаться.

Ответ был нежным. Но нежность эта была проникнута жалостью. Это не было нежностью женщины по отношению к любимому мужчине, а нежность матери к ребенку, обреченному на слабоумие из-за болезни.

Она писала мне: «Милый Баку, — так она меня называла, когда мы были одни. — У нас девочка. Здоровенькая и похожа на тебя. Посылаю тебе ее первую фотографию. Я назвала ее Надя, как ты и хотел. Я вставила в рамку один из наших снимков — тот, который Бертран сделал у входа в мэрию, — и поставила его рядом с колыбелькой. Иногда я показываю на тебя пальцем, говорю «папа», и наша дочка тебе улыбается».

Первые строки должны были меня полностью удовлетворить, не так ли? И фотография нашей дочери! Я долго смотрел на нее, прикоснулся губами к крохотному личику, спрятал снимок во внутренний карман. С тех пор я всегда носил его с собой, у самого сердца.

Я перестал читать, потому что заплакал. От радости.

Когда я вновь принялся за письмо, все пошло гораздо хуже.

«Мы все переживаем тяжкое время, — писала мне Клара. — Смерть твоего отца в сочетании с нашей долгой разлукой и тем, что происходит вокруг нас, все это оказалось таким ужасным. Ты должен отдохнуть, ты должен беречь себя. Обещай мне, что сразу же, как получишь это письмо, обратишься к хорошему специалисту, который поможет тебе вылечиться.

О Наде и обо мне не беспокойся. Мы чувствуем себя хорошо, и здесь теперь все спокойно.

Ты спрашиваешь, где мы будем жить. Уверена, что нам удастся найти выход, потому что мы любим друг друга. Сейчас я хочу, чтобы ты подумал о своем здоровье, и, как только ты поправишься, мы это обсудим на здравую голову…»

К этому моменту я уже плакал, я рыдал, но не от радости, как вначале, а от бешенства.

Одна фраза меня просто оглушила: «…как только ты поправишься, мы это обсудим…» Я падал в пропасть безумия, я скользил вниз неуклонно, мне была необходима поддержка Клары. Пусть бы она сказала мне: давай встретимся в таком-то месте, например во Франции, начнем снова жить вместе, и тебе сразу же станет лучше. Нет, она предлагала прямо противоположное: «Как только ты поправишься, мы это обсудим!» Сколько мне понадобится времени, чтобы поправиться? Год? Два года? Десять лет? Я был убежден, что вдали от нее, от нашей дочери не смогу поправиться никогда.

Мир вокруг меня потускнел.

Уверен ли я сегодня, что правильно понял эту фразу? Да, абсолютно уверен. Но теперь я лучше понимаю мотивы Клары. Мои письма напугали ее. Прежде чем встречаться со мной, прежде чем решиться жить со мной и вместе растить нашу дочь, она хотела убедиться в здравости моего рассудка.

Да, теперь я ее понимаю, но тогда был очень сердит на нее. Мне казалось, что меня предали. Возникло такое чувство, будто она вырвала руку в тот самый момент, когда я боролся изо всех сил, чтобы не уйти под воду с головой.