Тони может окружить меня самым дорогим оборудованием, приносить мне одну вещь за другой: телевизор, стереоаппаратуру и Бог знает что еще, и я тем не менее не стану счастливой. Я скучаю по моей комнате в Уиннерроу, по запаху простыней и подушек, по мягкому прикосновению пухового стеганого одеяла. Мне не хватало моих платьев и туфель, моих гребней и щеток.

Я скучала по телефонной болтовне и хихиканью с подружками, слушанию музыки в одиночестве или в компании друзей в кафетерии. Я скучала по вечеринкам и танцам, по веселью с людьми моего возраста. Мне не хватало как самых простых, так и самых сложных вещей. Мне хотелось видеть, как распускаются цветы перед нашим домом, смотреть, как мама спокойно вяжет или вышивает в нашей жилой комнате. Мне нужен был папа, читающий газету, переворачивающий эти большие листы с вдумчивым выражением и время от времени выглядывающий из-за них, чтобы подмигнуть мне.

А больше всего мне не хватало Люка. Мне снова хотелось видеть, как он идет по улице, или наблюдать, незаметно для него, как он сидит на веранде, поджидая меня. Я скучала по нашим телефонным разговорам по вечерам.

Когда-то не проходило дня, чтобы мы не увиделись или не поговорили друг с другом. А теперь кажется, что он находится от меня за тысячи миль, на расстоянии в целую жизнь, погруженный, вероятно, в свой собственный мир. Мысли об этом разрывали мое сердце. Но Тони был прав. Я не должна все время думать о своем плачевном положении. Единственный путь снова быть вместе с Люком — это взять себя в руки и вылечить себя.

Я должна начать возвращение к прежнему своему состоянию, и таким началом может стать рисование. Я подкатила коляску к коробке с разными принадлежностями и стала не торопясь распаковывать нужные мне предметы.

Но что мне рисовать? И, как бы отвечая на свой собственный вопрос, я обратила взор к окну. Подъехала к нему ближе и посмотрела на семейное кладбище Таттертонов. Взяв карандаш, я стала делать набросок. Мне представилось, что один их духов Рая Виски завладел моей рукой и направляет мои пальцы по чистому белому листу. Я рисовала, а мои глаза наполнялись слезами.

Как всегда, начиная новую картину, я полностью уходила в свою работу. И сейчас произошло то же самое. Я как бы вся сжималась, превращаясь в крошечную фигурку внутри самого рисунка, которая перемещалась по изображенному пейзажу и указывала мне, большой, где что следует нарисовать, где что-то подправить. Мир вокруг меня перестал существовать. Я теряла чувство времени и даже пространства… Я не услышала, когда вернулся Тони, и не имела никакого представления о том, как долго он стоял около меня, наблюдая за моей работой. И вздрогнула, почувствовав наконец его присутствие.

— Извини. Я не хотел напугать тебя. Мне жаль было беспокоить тебя и разрушать творческое настроение. Я знаю, как важно для вас, художников, сконцентрироваться. Джиллиан как раз такая. Я хочу сказать, что она была такой всякий раз, когда рисовала. Я мог часами стоять около нее, и она совершенно не замечала моего присутствия. Это меня всегда крайне удивляло, я бы даже сказал, очаровывало. И я нахожу, что ты, Энни, такая же обворожительная в работе. — Тони произнес это с таким чувством, что я покраснела.

Он улыбнулся и, вспомнив, зачем пришел, сказал:

— Да, я хотел спросить, нужна ли будет тебе таблетка снотворного. Прежде чем эта медсестра, разгневанная, покинула дом, она все же оставила некоторые инструкции. Если бы она этого не сделала, я сообщил бы в агентство и миссис Бродфилд никогда бы больше не получила работу по профилю.

— Нет. Я думаю, что усну сегодня без помощи таблеток, Тони. Спасибо.

— Прекрасно. Теперь я оставлю тебя и дам возможность еще немного поработать, а потом загляну, чтобы узнать, нужна ли будет тебе помощь перед сном.

Он улыбнулся и пошел к двери.

— Да, Тони, — окликнула я. Он повернулся.