Лиза что-то тихо пробормотала. Может, молилась, а может, посылала проклятия.

— Вот такие дела, — произнес я. — И знаешь, мы ведь даже не стали спорить с ними.

Именно поэтому я и не хотел говорить об этом, нет, не хотел, совершенно не хотел.

— Но ты же не думаешь, что вы должны были начать с ними спорить… — сказала она.

— Не знаю, что мы должны были, а что нет, — покачал я головой. — Конечно, если бы у нас была М-шестнадцать, все могло обернуться по-другому. — Я затянулся, выпустив кольцо сизого дыма, сигарета показалась мне безвкусной. — И тогда мы, на хрен, тут же сделали ноги из Сальвадора.

— И после этого ты начал задумываться, — кивнула она.

— Ну, первую неделю или типа того я просто рассказывал всем нашу историю. Я снова и снова прокручивал ее в уме, размышляя над тем, а что, если бы тот парень пустил в ход свою М-шестнадцать и мы стали бы еще одной парочкой мертвых американских репортеров. Крошечная заметка в «Нью-Йорк таймс» — и все. У меня было ощущение, будто все это происходит снова и снова, словно какая-то долбаная пленка прокручивается в голове. Я не мог избавиться от наваждения.

— Понятно, — отозвалась она.

— И мне стало ясно одно: я слишком увлекся опасными вещами, ездил по всем горячим точкам, словно это была всего-навсего прогулка по Диснейленду, сам выбивал себе туда командировки и абсолютно не понимал, что делал. Я использовал этих людей. Использовал их войны. Использовал все, что происходило.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Солнышко, да мне ведь было наплевать на них. Пустая болтовня. Болтовня либерала из Беркли. А внутри был цирк с тремя аренами…

— Неужели тебе было наплевать на них… на тех людей? Я имею в виду «Бейрут. Двадцать четыре часа».

— О нет, конечно, не наплевать. Я волновался за них. Они рвали мне душу на части. Я хочу сказать, что не просто тупо снимал все происходящее, словно это ничего не значило для меня. Ужас ситуации в том и состоит, что фотографии все абстрагируют, снимают накал, остроту. Фотоаппарат не способен охватить общую картину. Для этого нужна видеокамера. Но если копнуть поглубже, мне, в сущности, было плевать. Я не собирался вмешиваться в ход событий. Я точно катался на американских горках. Осиливал крутой спуск. И, честно говоря, в глубине души был рад тому, что существуют войны. Только так я мог на собственной шкуре испытать, что такое насилие и страдания. И это правда!

Она долго смотрела на меня, потом медленно кивнула.

— Да, ты понимаешь, — сказал я. — Это все равно что стоять у грузовика в Лагуна-Сека и думать: если произойдет автокатастрофа, то я увижу все собственными глазами.

— Да, я понимаю, — отозвалась она.

— Но даже этого мне было мало, — продолжил я. — Я чуть было не ввязался в ту войну. И не потому что она меня особо волновала или я считал, что могу изменить наш мир. Нет, для меня все это было вроде официальной лицензии… лицензии делать запретные вещи.

— Целовать людей…

— Да, может быть, Именно это крутилось у меня в голове. Война как спорт. На самом деле не важно, что за причина, важно одно: те, по другую сторону, не должны быть хорошими парнями в нашем, либеральном понимании. Но даже и это, в конце концов, не имело значения. Воевать за Израиль, воевать в Сальвадоре. Какая, на хрен, разница! — пожал я плечами. — Нужен только повод, любой повод!

Она снова кивнула, словно обдумывая сказанное.

— Представь, что ты парень примерно моего возраста и кто-то тычет тебе прямо в лицо дулом М-шестнадцать, чтобы ты знал, что такое смерть и что пора уматывать домой. И я думаю, что, по правде говоря, ты достаточно упертый индивид, который может стать опасным.