-  Какие еще вещи? - сердито сказал уголовный. - Знаешь такое слово: «тю-тю»?

    Было, похоже, что первый страх у них уже прошел, и вернулась привычка человека с ружьем быть всегда правым. Во всяком случае, оценив шутку, все они дружно рассмеялись.

    -  Вещи отдайте! - попросил я, правда, без соответствующих строгих нот в голосе.

    -  Тебе сказали - «тю-тю»! Ну, и вали отседова, покуда тебе боков не намяли, - нагло высунулся один из главных подозреваемых, малорослый в кожаной куртке.

    -  Значит, добром не отдадите? - не вняв совету, спросил я, теперь с нескрываемой угрозой.

    Смех как по команде стих. На меня смотрело четырнадцать жестких, революционных глаз.

    -  Ты, фершал, чего простых слов не понял? - куражась ласковой угрозой, проговорил уголовный.

    -  Вещи, говорю, отдайте! - не снижая, как ожидалось, напора, повторил я. - Не то…

    -  А если не отдадим, чего тогда будет? - с дурашливым страхом, ерничая, спросил уголовный.

    -  Для вас ничего, - спокойно сказал я, вынимая из-под армяка никелированный наган командира. - Для вас будет вечная тишина и покой.

    Вид оружия вызвал небольшую паузу, но, мне показалось, не страха, а удивления.

    -  Ты, че шпалером машешь, падла! - закричал все тот же блатной, видимо, претендуя на роль лидера и пытаясь захватить в коллективе командную инициативу. - Да я тебе счас шмазь сотворю!

    Он соскочил со шконки, присел на полусогнутых ногах и расставив руки, пошел прямо на меня. Я, ничего не говоря, прицелился и спустил курок. Грохнул непривычно звонко прозвучавший в закрытом, сводчатом помещении выстрел. Взвизгнула, рикошетя от стен, пуля. У блатного слетела с головы шапка, и он медленно осел на пол. Никто не пошевелился.

    -  Ну, - спросил я, оглядывая застывшую компанию, - с кого начнем?

    Желающих не оказалось, и я навел револьвер на главного подозреваемого.

    -  Думаю, ты будешь первым.

    -  Ты, фершал чего, сказился? - заговорил он, расплываясь в добродушной улыбке. - С тобой чего, пошутковать уже нельзя? Васька, отдай фершалу тряпье, может, человеку не в чем показаться, вот ему и обидно!

    Подозреваемый номер два, высокий мужик в рваной шинели, перекрещенной пулеметными лентами, резво вскочил с нар и, опасливо на меня оглядываясь, заспешил в угол, где лежали узлы с награбленным,

    -  Ты, фершал, не думай, - проговорил он заискивающе, - нам чужого не нужно. Мы это так, шутейно!

    -  В другой раз за такие шутки я тебе пошучу пулей в репу, промеж глаз, - пообещал я, забирая свои брюки и сюртук. - А белье где?

    -  Белье-то? Белье-то у Егорки, - ответил он, показывая пальцем на низкорослого.

    -  Быстро! - рявкнул я.

    «Егорка» кинулся к узлам и, расшвыряв их по полу, добрался до своего. Я подошел к нему и, стоя боком к нарам, на которых застыли смущенные выстрелом бойцы, одним глазом смотрел, из чего состоит его личное имущество.

    Любезная Полиграфу Полиграфовичу Шарикову мысль «все отобрать и поделить» особых результатов пока не давала. Егорка отобрал много, но имущество, в основном, пустяшное, вроде женских сарафанов и стоптанных сапог. Зачем ему было нужно все это тряпье, мне осталось неизвестно.