Кое-как развернув бумажку — Марина действовала аккуратно, стараясь не порвать — она достала маленький пузатый деревянный самолетик. Ой. Это почему? Потому что она училась в Авиационной Академии?

Кончившиеся было слезы вернулись сами собой.

Так, плача, Марина и провалилась в сон на бывшей Кирилловой кровати. И не заметила, как прямо над нею в ночном небе один год сменился другим.

Глава 22

Интерлюдия: супруги Урагановы, А. Т. Квашня и Девочки-Лошадки

Звонок в дверь раздался в самый неловкий момент.

Лежа на диване в гостиной и глядя в потолок, Афина спрашивала себя, что вообще повлекло ее оставить отца гостить у нее. Денег у папочки-магистра более чем достаточно, пусть бы ехал в гостиницу… Нет, сработали какие-то установки из детства: как же, старика-отца из дома погнать!

Тем более, он действительно выглядел совсем стариком. Ее неприятно поразило, насколько он изменился за последние десять лет.

Она как-то не учла, что Пантелеймон, который, по его словам, «разгреб заказы ради праздника», изъявил желание провести Новый год дома, и теперь священнодействовал на кухне. В их семье всегда готовил именно он — Афине было просто некогда. Поэтому, кстати, она не очень поверила сыну, когда тот вскользь пожаловался, что отец скинул готовку на него. Точнее, не то чтобы совсем не поверила. Подумала, что Пантелеймон попросту учит Кирилла готовить, а подросток, естественно, взбрыкивает… Дура была. Плохо знала и мужа, и сына.

Увидев пришествие магистра Квашни, Пантелеймон поразился, обиделся и, кажется, даже испугался. В результате холодно заявил, чтобы на кухню к нему никто не лез и не мешал, а затем подчеркнуто врубил там классическую музыку, которая якобы стимулировала ему процесс готовки. Причем не что-нибудь такое бодрое, вроде знаменитого «Боя с хищником» из второй симфонии Афанасия Каликиата или «Истринских вальсов» Сорино, а самую что ни на есть занудную оперу самыми что ни на есть занудными завывающими голосами. Вроде как продемонстрировать свой культурный багаж. У Афины от этого только голова болела.

Отцу на оперу было плевать, он ее игнорировал, как посторонний шум. Зато тут же принялся ворчать. Сперва этак вроде с подколами спрашивал Афину, не хочет ли она хотя бы курочку запечь, не помнит ли мамин рецепт. А когда она психанула в ответ, сообщив, что она может разве что поджарить ему курочку в атомном реакторе, а в качестве приправы использовать собственные сопли, то обиделся, пошел в комнату Кирилла и включил там телевизор.

И теперь трое взрослых людей сидели по разным комнатам просторной светлой квартиры тридцать первого декабря, подчеркнуто не разговаривая друг с другом. Афина еще страдала насморком, который никак не желал проходить. Если не пройдет до второго числа, когда она выходит на работу, придется взять больничный — и дальше скучать дома. Хуже не придумаешь.

А еще это было совершенно на нее не похоже. В прошлые новогодние праздники она вытащила Кирилла погулять на лыжах в городской парк, а потом вместе с Пантелеймоном они пошли на городскую площадь смотреть салюты, и дальше в специально снятый с коллегами ресторан… Но в этом году у нее совершенно не лежала душа ничего организовывать, ни с кем договариваться, никак развлекаться. И тем более не хотелось не быть дома, если Кирилл все-таки заглянет. Хотя он, конечно, не обещал.

Именно тогда в дверь и позвонили.

Кирилл? Так рано?

Афина крикнула «Сейчас-сейчас!», торопливо поглядела в зеркало — ну да, не лучший ее вид, нос красный, но, по крайней мере, она с утра прилично оделась — бросила плед, в который куталась, на диван и пошла открывать.