Я привыкла считать себя особенной, в хорошем смысле, как вечно твердит мать. Помню, в три или четыре года в кабинете логопеда мать держала меня пальцами за подбородок, осторожно двигала мое лицо, а я смотрела на ее губы в зеркале. «Следи за мной, Джой». Я родилась недоношенной, с небольшой потерей слуха в одном ухе и средней — в другом, так что поздно заговорила. В детском саду я расстраивалась, когда люди меня не понимали, визжала, кидалась игрушками, бросалась на пол и колотила руками и ногами. Мать ходила со мной в сад каждый день. Никогда не злилась, не теряла терпение. Ждала, пока я перестану плакать. Потом вытирала лицо, давала яблочный сок в бутылочке и вела к мольбертам или в уголок сказок, где сажала на колени и читала вслух. Дома мы упражнялись перед зеркалом, глаза в глаза, ее пальцы — на моем подбородке. «Ты отлично справляешься! У тебя получается! Скажи „ммм“». Она прижимала одну мою руку к горлу, и я чувствовала вибрацию звука, а другую — к губам, и руку обдувал воздух из носа. «Скажи „ммм“. Скажи „ммм“. Скажи „мама“».

В обед мы вместе уходили домой, и, если день выдавался сложным для меня, я получала подарок. Мы направлялись в художественную лавку за акварелью, или за новыми пуговицами, или в «Ритас» за шербетом, если было тепло. Мать обнимала меня, внушала, что гордится мной, что я особенная. И уйма времени понадобилась, чтобы я поняла: ничего подобного. Особенного во мне только проблемы со слухом, странный голос и то, что я дочь женщины, когда-то написавшей книгу.

— Можно теперь мне? — Тамсин заложила «Мир призраков» пальцем.

— Я дошла только до второго пункта. Второго! — возмутилась я. — Меня тошнит от нее и от отца.

Они все время над чем-то смеются. Целуются, когда думают, что я не вижу. Цитируют фразы из фильмов, телешоу и журналов. Один из них говорит: «Не пора ли жить дружно?» или «На этот раз Льюис Лэпэм зашел слишком далеко», и другой начинает хохотать. «Кто такой Льюис Лэпэм? Что забавного в свитере с надписью „Колледж“?» — спрашиваю я, и они пытаются объяснить. Но выходит как в детстве: я слышу слова, но не понимаю смысла.

— Моя очередь, — настаивала Тамсин.

Она села и скрутила волосы узлом на макушке.

— Гм…

Я отвернулась. Вряд ли Тамсин найдет в своей матери хоть что-то неприятное. У миссис Мармер грудь нормального размера — по крайней мере, была в досиликоновую эпоху. Отец Тамсин и Тодда — ее муж, а не бывший парень, который сделал миссис Мармер ребенка, даже не изволив жениться.

Но самое замечательное в миссис Мармер то, что ей плевать на детей. В прошлом месяце она на двадцать минут опоздала на школьный мюзикл. Тамсин, сидевшая рядом со мной и поглядывающая на часы на телефоне каждые тридцать секунд, в ужасе глядела, как ее мать входит на цыпочках посреди первого соло Тодда. Рука миссис Мармер была прижата ко рту, резиновые шлепанцы стучали по полу. «Пробки, — беззвучно сообщила она и устроилась рядом с Тамсин. — Прости, детка. Я что-нибудь пропустила?» Моя мама находилась по другую сторону от меня. Я увидела, как она нахмурилась при виде шлепанцев и ярких коралловых ногтей на ногах миссис Мармер. Заметив мой взгляд, она тут же приняла беспечный вид и пожала плечами. «Всякое бывает», — прошептала она, когда Тамсин захлопнула телефон и сжала губы.

В жизни так никому не завидовала, как Тодду и Тамсин. Моя мать ни за что бы про меня не забыла. Даже на двадцать минут. Возможно, даже на двадцать секунд. Я для нее важнее всего. Она подвозит меня в школу каждое утро (одноклассники идут пешком или едут на автобусе). Днем, как только прозвенит последний звонок, ее мини-вэн (признанный «Дайджестом потребителей» самой безопасной машиной на рынке) первым забирает меня домой.