— Этот толстый дурак не может быть лучшим.

— Лиззи надо учиться читать по губам, а ты обязана помогать ей в этом. Мы должны благодарить Бога, что у нее хорошая реакция и…

— Хорошая реакция, но она глухая, — прервала ее Джоселин.

— Надо отозвать Малькольма из Лалархейна.

— Почему?

— Джосс, ты не должна закрывать глаза на правду.

— С каких это пор ты стала экспертом по воспитанию детей? Лично я прочитала множество книг по уходу за детьми, да к тому же я мать, а не ты. Я знаю, что все дети развиваются по-разному.

— Джосс, почему ты так со мной разговариваешь?

— А как я должна с тобой разговаривать, если ты утверждаешь, что Лиззи глухая?

— Тебе уже не десять лет, Джосс. Если вокруг тебя будет отрицательная аура, то от этого прежде всего пострадает Лиззи.

— Я не верю этим экспертам с их барабанным боем и прочими шумами. Просто Лиззи еще слишком мала и, возможно, немного отстает в развитии, но всему свое время. Она еще будет слышать.

— Никогда. — Гонора заплакала, обойдя стол, подошла к сестре и обняла ее. — Джосс, тебе придется смириться с глухотой Лиззи, иначе ты никогда не сможешь помочь ей.

Вырвавшись из объятий Гоноры, Джоселин вскочила из-за стола и, отбросив в сторону стул, закричала:

— Лиззи не глухая! Лиззи не глухая! — Горькие слезы текли по ее щекам.

Когда Джоселин прилетела в аэропорт Даралам, она увидела встречающих ее Франси Дачемп и Мари Куртис. Они помогли ей с багажом, усадили в машину и только тогда спросили о здоровье Лиззи.

— С ней все в порядке, просто она немного отстает в развитии. Боюсь, что мы с Малькольмом ее сглазили.

Приехав домой, Джоселин сразу же позвонила мужу.

— Как Лиззи? — спросил он. У Джоселин перехватило дыхание. Она молчала.

— Джосс, где ты?

— Я здесь. Что-то случилось на линии. С Лиззи все в порядке. Боюсь, что мы ее перехвалили. У нее немного отстает слуховое восприятие.

— И все? С возрастом это пройдет?

— Да, — ответила Джоселин.

— Слава Богу, а то я боялся звонить вам. Крепко тебя целую и передай моему сердечку, что папа очень любит ее и очень по ней соскучился.

В четверг вечером Джоселин, свежая после ванны и нарядная, встречала мужа. Он заключил ее в объятия и нежно поцеловал, как в первые дни их любви.

Некоторое время Джоселин молча наслаждалась объятиями мужа, затем сказала:

— Дорогой, все эти светила такие дураки.

Тело Малькольма напряглось, и он отпустил жену.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он.

— Просто им нельзя верить.

— Какого черта ты темнишь? Что сказал доктор Веллер?

— Пожалуйста, не кричи. Я не могу сосредоточиться, когда ты такой.

— Перестань вилять, Джосс. Тебе лучше сказать мне всю правду, предупреждаю тебя. Я не потерплю лжи, если это касается здоровья моей дочери.

— Послушай меня, Малькольм. Они не знают мою девочку так, как знаю ее я. Они затеяли какую-то дурацкую игру с электродами и устроили ей какофонию звуков. Даже я не могла различить многие из них. Она еще слишком мала, чтобы можно было сказать что-нибудь определенное. Я уверена, что она в полном порядке. Садись, я принесу тебе что-нибудь выпить.

Лицо Малькольма налилось кровью.

— Так что же, черт возьми, они сказали тебе о моей дочери? — Он нанес ей удар в плечо.

Джоселин пошатнулась. События последней недели замелькали у нее перед глазами: толстые, худые, еврейские, восточные лица; кабинеты врачей с блестящей аппаратурой, встревоженное лицо Гоноры и, самое главное, Лиззи, сосущая резиновую игрушку и не реагирующая ни на один из звуков.