До недавнего времени я воображала «коробку» задвинутой в угол, заставленной спереди другими «коробками» с делами посвежее. Сейчас мне кажется, что довольно одного толчка – и она опрокинется, и свалится крышка, и бумажки с именами разлетятся по пыльному полу. Потому что «коробка» – она совсем как Кули-Ридж. Прошлое – да, пришлепнуто крышкой, упрятано, чтобы глаза не мозолило. Только достать эту «коробку» легче легкого.

Снять крышку – ведь Аннализа помянула имя Коринны и пропала. Закрыть глаза, сунуть руку внутрь. Достать бумажку с именем.

Вот так оно и работает, так и происходит.

Здесь и сейчас.

Да, я звонила Эверетту, просила что-нибудь посоветовать. Насчет папы. Эверетт мог бы отделаться устной рекомендацией: пригрози копам тем-то и тем-то, пусть не пристают к слабоумному старику. Но три дня назад он сел в самолет, и выложил кучу денег за такси от аэропорта, и превратил нашу столовую в настоящую адвокатскую контору. Он примчался в дом и сразу, еще на крыльце, заявил: он здесь, потому что я его напугала. Вот это поступок. Вот это парень, достойный любви. Но при Эверетте я не могла углубиться в ту, давнюю историю. Не могла объяснить, что стряслось с Аннализой, не напугав и его.

Вот мой ему совет: «Уезжай. Уезжай, пока не погряз в этом вместе с нами».

– Речь идет о моих родных, – сказала я.

– Не хочу, чтобы ты здесь оставалась, – прошептал Эверетт, указывая на задний двор. Наш участок тянулся до самого леса. – В этом лесу пропала девушка.

– У меня теперь есть лекарство. Обещаю: постараюсь спать побольше. Но я должна остаться.

Он поцеловал меня в лоб и прошептал мне в волосы:

– Не понимаю, зачем ты так поступаешь.

А ведь очевидно. Аннализа была всюду, куда ни повернись. Глядела с каждого телеграфного столба. Из каждой витрины. Занимала места, десять лет назад занятые постерами с фото Коринны. Когда я их расклеивала, мой живот сводили спазмы; я торопилась, бешено орудовала кистью, словно скорость могла изменить итог.

Сейчас столбы и витрины принадлежали Аннализе, девушке с огромными, широко раскрытыми глазами, телепатировавшей: не прячься, не будь страусом. Куда бы ни упал мой взгляд – я видела Аннализу, слышала ее шепот: «Смотри. Смотри. Смотри в оба».

– Это совсем не обязательно, Николетта.

Я кашлянула, выдвинула бедро, чтобы ловчее держать корзину для белья, и сказала:

– Мне так хочется.

Мне хотелось аккуратно сложить его вещи, упаковать, поцеловать его на прощание. Хотелось, чтобы дома, открыв чемодан, Эверетт подумал обо мне. А еще мне хотелось, чтобы он уехал.

Он наблюдал за моими действиями: на обеденном столе я складывала одежду по швам. Получались безупречные квадраты. Их я паковала в чемодан, словно делала сложную полостную операцию.

– Надо будет узнать, как бы тебе досрочно расторгнуть договор аренды, – сказал Эверетт, шагнул ко мне, обнял за талию. Я складывала последнюю из его рубашек. Он отвел хвост волос в сторону, коснулся губами моей шеи. – Хочу, чтобы ты переехала ко мне сразу, как вернешься.

Я кивнула, не отрываясь от своего занятия. Легко было бы произнести: «Да, конечно». Еще легче – визуализировать совместную жизнь: мои вещи занимают половину его шкафа; мы в кухне, готовим ужин; я свернулась на его диване, укрыв ноги красным пледом, потому что Эверетт устанавливает температуру воздуха на пять градусов ниже, чем мне необходимо, чтобы не зябнуть. Он бы по вечерам рассказывал о судебных процессах. Я бы рассказывала об учениках и разливала вино по бокалам.