Но когда она закрепила холст и попробовала рисовать, руки у нее дрожали, а отвыкшие от кисти пальцы не слушались ее. Она пачкала, портила изображение и плакала с досады, снова и снова соскабливала краски. Однако начало было положено.

…Сайрэс Джеймс явился на «Филадельфию» якобы для того, чтобы увидеться с Брентоном. Мистеру Джеймсу не требовалось быть с Дели наедине, чтобы разрушить все ее благие намерения. Ему достаточно было взглянуть на нее издалека, с другого конца судна, как в ней всколыхнулись воспоминания. После его ухода она долго лежала без сна, куря одну сигарету за другой. И так продолжалось каждую ночь. Она подавляла в себе желание, тоскуя по горячему мужскому телу, по сильным рукам, по тем сумасшедшим убийственным поцелуям, которые он дарил ей, несмотря на сопротивление. О, если бы он был сейчас здесь!

Ей было необходимо научиться подавлять свои желания, вкладывая свои нереализованные побуждения и порывы в живопись. Но как заставить себя расслабиться, если ты натянута как струна? Только самодисциплиной.

Интерес, проявленный к ее работам Аластером Рибурном, послужил хорошим толчком. Ей хотелось сделать две-три стоящих картины и показать ему при следующей встрече. Он не должен был возвращаться в Морган, сейчас он предположительно в Миланге, вместе с вдовой его брата и тетушками. Дели могла себе представить, как легко он вписывается в женское семейное общество, такой элегантный, учтивый. Недаром они живут на берегу большого озера, названного в честь дочери короля.

Ниже, по ту сторону озер, река вновь сужается – с тем, чтобы расщепиться на ряд извилистых проток, самая большая из которых протекает мимо Гулуа, за которым лежит море. Может быть, здесь, может, в Марри-Бридж, а может, в Маннуме Стёрт, первый исследователь реки, увидел чаек…

Здесь на пустынных берегах севернее Моргана молодой исследователь и погиб во цвете лет. Выше ноздреватых меловых скал был голый известняк, лишь кое-где покрытый низкорослыми эвкалиптами и жесткими точно проволока ветвями. Редкая трава завяла на солнце и пожухла.

Насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя плоская равнина, лежавшая на уровне моря. Серый, бурый, песочный цвета сменялись у раскаленного добела горизонта синими тонами. И только вдоль песчаных гребней виднелись чахлые кустики табака и странной формы цветы из красной пыли, оставленные австралийским циклоном «уилли-уилли».

А внизу, как и столетия назад, текла река, холодная, безразличная и равнодушная к истомившейся без влаги земле. Полупрозрачная, молочно-зеленоватая, как мускатный виноград, вода неслась к своей цели. Река казалась здесь чужой. Ее глубокая часть была не видна на равнине даже с близкого расстояния. Ни одно деревце не украшало вершины скал, и даже когда вода поднималась вровень с берегами, ничего не менялось в окружающем ландшафте.

С высоты скалы можно было охватить глазом могучий безмятежный поток зеленоватой воды и необъятное плато, голое и бесплодное, лежащее под прямыми иссушающими лучами.

Дели вспомнила свою первую картину, которая принесла ей удовлетворение. На ней были изображены оранжевые дюны, лишенные какой бы то ни было растительности, кроме трагических черноствольных деревьев.

Мэг вернулась на ферму, чувствуя себя после поездки в Аделаиду более взрослой и более утонченной. С тех пор как Гарри Мелвилл пришел с войны, жизнь приобрела для нее новый смысл. Он не обращал на нее особого внимания, но это не мешало ей боготворить своего кумира.

Она привезла два новых платья: одно шелковое, цветастое, другое полотняное, с вышитой каймой. Платья, купленные в Аделаиде, подчеркивали ее наливающуюся соком фигуру.