Они с дядей Чарльзом молчали уже довольно долго, и Дели решилась прервать это молчание.

– Дядя Чарльз, расскажите о своем золотом руднике, – попросила она.

Чарльз Джемиесон, не ожидавший такого вопроса, даже растерялся.

– Ну… что тебе рассказать… – он подозрительно покосился на трех мужчин, которые ехали вместе с ними; у всей троицы грубые, заросшие лица, мешковатая, изрядно обтрепанная одежда. – Рудник – слишком сильно сказано, – нарочито громко заговорил он. – Так, домываю старый кьяндринский песочек. Все хорошее давным-давно выбрали. Иной раз повезет – попадется капелюшечка, но такой мизер. В общем, пустое это занятие: времени уйму убил, а пользы чуть.

Он повернулся к Дели и многозначительно подмигнул ей. Сбитая с толку его объяснением, Дели решила сменить тему.

– А горы здесь какие? Высокие, со снежными вершинами, как в Швейцарии?

– Ты что же, в Швейцарии была? – заинтересовался дядя Чарльз.

– Нет. Папа был. Он поднялся на самую вершину Юнгфрау, а потом прислал мне открытку с ее видом. У нее высота 13,677 футов. Папа несколько раз брал нас с собой в горы на север Англии. Он обещал свозить нас… – Она запнулась, глаза снова наполнились слезами: из всех «нас» осталась она одна.

Дядя, успокаивая, легонько похлопал ее по руке.

– Как-нибудь выберем денек, свожу тебя в горы. Правда, от Кьяндры они далековато. Да их и горами-то трудно назвать, скорее, холмы, хотя высота приличная: до пяти тысяч футов доходит. А сегодня гору Косцюшко увидишь, мы ее скоро проезжать будем.

Дели стиснула дядину руку: какой он молодец, что не напоминает о ее горе. Тот окинул ее внимательным взглядом.

– Я тебя вечером и не разглядел как следует. Надо же: волосы черные, а глаза синие. Я всегда мечтал о такой дочке.

– Они не черные, просто темные очень. А у вас дочек нет?

– Нет. Сын есть, пятнадцать скоро стукнет. Я, то есть мы, очень хотели дочку, но так и не получилось. У твоей тети не все в порядке со здоровьем, мама тебе, верно, рассказывала. Я так обрадовался, что ты будешь с нами жить, Филадельфия!

– Вообще-то меня все Дели зовут, – смущенно сказала девочка. – Филадельфия очень длинно. (Мама называла ее так только когда за что-нибудь рассердится.)

– Дели так Дели. Филадельфия – город в Америке. Тебя в честь него назвали? У нашего Адама имя библейское.

– Да, в честь него. Папа все время хотел, чтобы мы поехали в Штаты, а потом решил, что поедем в Австралию. Адам, наверное, совсем взрослый. В школе здорово соображает? У меня с арифметикой просто беда.

– И взрослый, и голова варит. Письма прекрасные пишет. Правда, учителя говорят: ленятся. Если бы старался, мог бы учиться гораздо лучше. Он у нас мечтатель, рассеянный, от книжки не оторвешь.

– Про меня то же самое говорят. – Синие глаза удивленно глянули из-под точеных, словно нарисованных, бровей.

Глаза у Дели густо-синие, большие, на бледном худеньком личике с тонкими чертами они кажутся огромными.

Дели повернулась к запотевшему окошку и, протерев его перчаткой, стала смотреть на проносящийся мимо пейзаж. Солнце только что взошло и ослепительно блестело на небосклоне, по которому плыли индиговые облака. Оно заливало ясным холодным светом волнистые холмы; темно-синие под солнцем, они походили на высокие морские волны, бегущие на северо-восток. У самой дороги холмы были выше, и чем дальше, тем круче уходили вверх. И вдруг позади холмов возникла снежная горная вершина.

– Вот она, Косцюшко. Наконец-то! – воскликнул дядя Чарльз, словно встретился со старым другом.