– Я люблю тебя.

Но сейчас эти слова были лишены своего значения.

– Нет! – запротестовала Дели. – Это неправда, не притворяйся. Мне не нужно было приезжать. – Она едва не расплакалась.

– Послушай, дорогая, я почти не спал, я даже не принял душа и не выпил чашки чая, можно сказать, я еще не человек. Мне удалось только схватить такси, чтобы вовремя доставить свое тело на вокзал и встретить тебя, но мой дух еще в пути. Пойдем позавтракаем, и мы оба снова почувствуем себя людьми.

Однако и в чайной, довольно мрачном помещении, Дели продолжала чувствовать себя так, словно познакомилась с этим человеком только что за завтраком. Регистрация в отеле тоже была процедурой довольно неприятной, хотя, подумала она, криво усмехнувшись, вряд ли этот портье заподозрит в чем-нибудь незаконном такую пару, как они.

В комнате они разочарованно посмотрели друг на друга и на две односпальные кровати.

– Трус, – сказала Дели.

– Да, мне следовало бы потребовать одну кровать, но я не решился.

В комнату, довольно унылого вида, проникал шум уличного движения. Когда Аластер попытался заключить ее в объятия, Дели сказала с отчаянием:

– Нет, давай выйдем, давай походим по улицам, мне нужно прийти в себя.

Ритм городской жизни оживил ее, она начала чувствовать, что находится в столице, улавливать ритм ее жизни. Они подошли к Национальной галерее.

«Жена рыбака» висела очень удачно, в отделе австралийской живописи XX века. Дели взглянула на картину со стороны и не устыдилась ее, но она не вызвала в ней никакого интереса: период романтического реализма остался позади, был сброшен, как сбрасывает старую кожу змея, когда она растет и становится сильнее. Реалистические формы Дели использовала теперь как отправную точку, она превращала их в полуабстракции, некое сочетание чистых тонов; как раз сейчас она была увлечена черным цветом.

Идя рядом с Аластером, слушая его точные замечания, она вновь стала проникаться к нему теплотой, в ней пробуждалось потерянное было чувство восхищения им.

Они позавтракали в маленьком кафе, но когда на столе еще стояло второе блюдо, Аластер, забыв о еде, глубоко заглянул ей в глаза и сказал:

– Пошли в отель. Я хочу лечь с тобой в постель, сейчас же, думаю, это будет восхитительно.

И это было так. Только когда уже стемнело, они оделись и вышли поесть; они сели за столик рядом друг с другом; и, глядя на его профиль, Дели с радостным удивлением сказала:

– Это действительно ты!

– У тебя такие яркие глаза! – воскликнул он. – Сейчас ты выглядишь на десять лет моложе, чем утром. Можешь ты это объяснить?

– Это сделал ты и только ты.

Они вернулись обратно в свою комнату и снова познавали друг друга, вспоминая то, что уже знали, – что жило в них словно обрывки детских воспоминаний, – и открывая новые тончайшие грани своих тел и душ; они были путешественниками в неизвестной стране, где все восхищало свежестью и новизной.

Это продолжалось чуть больше недели, но по своей наполненности эта неделя равнялась месяцу обычного, повседневного существования; Дели даже не заглянула ни к кому из своих прежних друзей. Но в какой-то день она сказала странную фразу: «Я потеряла ощущение греха, если это грех, но у меня появилось безотчетное желание уехать завтра же.»

Дели была тверда, как алмаз, и не позволила себя отговорить. Она заказала билет на поезд, все еще ощущая счастье и свою неуязвимость перед лицом всего мира. Но когда она заглянула на почту, куда велела писать в случае необходимости, и ей вручили телеграмму, она почувствовала, что подсознательно ждала этого.

Аластер проводил ее в тот же вечер, она видела его бледное лицо, искаженное гримасой страдания, но была уже не с ним.