По палубе парохода с ведром в руках шел старик. У него было дряблое бледное лицо, отвислый старческий подбородок и живые голубые глаза, выцветшие от времени. Густая шапка волос на голове – совсем седая. Дели увидела в нем себя через несколько лет, когда старость совсем скроет ее женскую природу.

– Вы из команды? – улыбаясь, спросила она.

– Да. – Он остановился, откинув назад голову, чтобы взглянуть на нее, его беззубый рот приоткрылся.

– Может быть, помните Тедди Эдвардса с «Филадельфии»? Вы давно на реке?

– Тедди Эдвардса! Еще бы. Сам-то я у него не работал, но знаю, он водил быстрее других. Капитан был что надо. «Филадельфия», говорите?..

– Она сейчас стоит у Марри-Бридж. Для нее больше нет работы.

– Да, старые посудины уходят на покой. Но вот «Мельбурн» еще работает в Эчуке, небось видели? И малышка «Аделаида», и «Эдвардс» тоже. Еще меня переживут.

– Мой сын плавает на «Индастри» в Южной Австралии. Я – миссис Эдвардс. Мой муж умер. А я сейчас путешествую в прошлое, хочу увидеть дом, где раньше жила – ферму Джемесонов.

– Джемесонов! Вот те на! Мы закупали там яйца, лет эдак сорок назад. Теперь уж ничего не осталось, дом сгорел, вот разве загоны для овец пока стоят, их даже с реки видать. Да мы почти что подошли туда. – Он всмотрелся в лицо Дели. – Миссис Эдвардс, говорите? Неужто, хозяйка Тедди?

– Да, верно.

Старик тепло пожал ей руку.

– Миссис Эдвардс! Ну, надо же. Верно, помните Эчуку в старые времена? Маленький порт, а всем нужен. Я на «Клайде» ходил и на «Куронге», мы аж до Марамбиджи поднимались. Да, было время… Оно на месте не стоит…

Дели увидела, что его выцветшие глаза заблестели от слез. Хотя он говорил с трудом и фразы получались неуклюжими, но ясно, что и он ощущал неумолимый бег времени.

Пароход поворачивал то вправо, то влево, повторяя извилистый рисунок реки, а Дели смотрела на отвесные склоны желтого песка, на эвкалипты, уцепившиеся древесными корявыми пальцами за глинистые берега, и возвращалась в прошлое. Больших деревьев было немного, остались только те, что росли у самой воды. Вместо древесного «молодняка» (как любил говорить Брентон) здесь теперь была трава и виднелись посеревшие от времени загончики для овец.

Больше ничего не сохранилось. От домов и построек не осталось и следа, не было ни сосны, на которую когда-то она лазила, ни виноградника, ни миндальных деревьев. Только на одиноком лимоннике, каким-то чудом уцелевшем от старого сада, висело несколько зеленых плодов. Эта часть ее прошлого исчезла, как исчез в огне без малого пять лет назад дом Рибурнов в Миланге.

Почему она не вышла замуж за Аластера? Несмотря на свою неистовую гордыню, он несколько раз просил ее об этом, последний раз – незадолго до отъезда в Лондон, куда он отправлялся по делам своей фирмы.

Она сказал тогда:

«Теперь слишком поздно. – И ей не нужно было бороться с собой или подавлять свои чувства, чтобы так ответить: она не испытывала к нему ничего, кроме дружеской симпатии. – Десять лет назад я хотела выйти за тебя замуж больше всего на свете. Но ты не был свободен, а теперь я уже не та. Теперь я предпочитаю свободу».

«Дели! Если бы можно было вернуть… Если бы ты снова дала мне шанс… Ведь тогда, я говорил тебе, у меня было ощущение, что все бесполезно, мне казалось, ты изменилась ко мне.