— В любом случае, если этот мистер способен устраивать такие аварии, дело принимает серьезный оборот, — торжественно, точно открыл Америку, изрек Мещеряков.

— А мы что, привыкли в бирюльки играть? Я тебе сразу сказала, что за двадцать кусков придется попыхтеть. Или ты думаешь, что это первый случай, когда мои люди своей жизнью рискуют? — обиженно сказала Валандра, выпуская дым в потолок.

— Да ладно тебе, Валентина, тебе, прям, ничего сказать нельзя. Что-то ты очень чувствительная стала…

— Это плохо? — с вызовом спросила Вершинина.

— Неплохо, если тебе это не мешает с людьми общаться и работать.

— Могу тебя, Миша, заверить, что это не бабская сентиментальность и не уязвленное самолюбие! Просто я немного устала. А тут еще с Максимом что-то творится… Да и за Алискера я вчера перенервничала…

— Может, по стопарику? — Мещеряков выпятил губы. — Ну че молчишь?

Он открыл сейф, достал оттуда початую бутылку «смирновки» и две рюмки. Потом прошел к холодильнику, вынул банку ветчины и тарелку, на которой аппетитно сочно краснели соленые помидоры.

— В собственном соку! — причмокнул толстыми губами Михаил Анатольевич. — Вот и мы с тобой в собственном соку варимся, а, Валентина?

— Пришла сегодня на работу пораньше, хотела поразмышлять в тишине, так нет же, разве Михал Анатолич даст…

— Давай, давай, подсаживайся. Щас твою меланхолию как рукой снимет, можешь уж мне поверить. Да ты не бойся, у меня «Уинтафреш» есть, термоядерная!

Мещеряков лихо вскрыл консервную банку и разлил водку по рюмкам.

— Неплохо ты, Миша, устроился… — усмехнулась Валандра, усаживаясь за стол.

— Сам о себе не позаботишься… Ну, хватит демагогию разводить, — он поднял рюмку.

Вершинина взяла свою.

— Это из запасов Тамары Петровны? — осторожно постучав по хрустальному стопарику, поддела она шефа.

— Фу-ты, Валентина! В такой знаменательный миг, ты, понимаешь… Ну ее к лешему, Тамару Петровну! Устроила мне сегодня истерику…

— А что такое?

— Да я Ладу ее не выгулял, ну она в переднем углу и наложила прямо на ковер, ха-ха! — Из глаз Мещерякова брызнули слезы. — Ну, — выдохнул он, — за тебя! Хоть ты иногда строптивость свою проявляешь, а че греха таить, люблю я тебя!

Мещеряков одним махом опрокинул содержимое рюмки в рот. Крякнув от удовольствия, он впился своими губами-лепешками в сочную помидорину. Сок заструился у него по подбородку.

— А ты че рот полощешь? Выпей и дело с концом!

Вершинина осушила рюмку и взяла кусочек ветчины.

— Эх, хороша «смирновка», мягкая, как женские ягодицы! — попробовал сострить Мещеряков.

Вершинина рассмеялась.

— Ты, Миш, поэт!

— Ты лучше мне скажи, — резко сменил тему разговора Михаил Анатольевич, — что делать собираешься?

— Рыбакову искать.

— А конкретнее? Сегодня, например? — Мещеряков снова наполнил рюмки.

— В агентство поеду сама, а если что с работой и друзьями-знакомыми Рыбаковой прояснится, Толкушкина с Колей Антоновым пошлю.