Конечно, после того как мы открыли шкатулку, проблемы не решились волшебным образом сами собой. Желание иметь детей у меня не пропало, зато теперь я способна мыслить свою жизнь и помимо материнства. Мое отвращение к сексу развеялось не полностью, зато теперь я постепенно учусь отделять секс от надежды и отчаяния. Иногда я все еще плачу под душем, зато никогда не плачу в одиночестве.

Когда у меня льются слезы, Грэм обнимает меня, потому что заставил меня пообещать, что я перестану скрывать тяжесть своих страданий. И я больше их не скрываю. Я принимаю их. Учусь носить свое страдание как значок и не стыдиться этого. Учусь не так сильно обижаться на невежливые вопросы по поводу бесплодия. И, помимо всего прочего, я научилась относиться ко всему этому с юмором. Я и не думала, что когда-нибудь нам удастся превратить такие болезненные вопросы в игру. И теперь, когда мы выходим на люди, я почти с нетерпением жду, когда кто-нибудь спросит, есть ли у нас дети. Потому что знаю: Грэм своим ответом обязательно рассмешит меня.

Кроме того, я поняла, что сохранять какую-то надежду вполне естественно.

Я так долго была измотана и эмоционально истощена, что думала: если найду способ потерять всякую надежду, то с ней уйдет и ожидание, и разочарование. Но оказалось, что все не так. Надежда служила единственной положительной стороной бесплодия.

Я никогда не потеряю надежду на то, что у нас когда-нибудь будет свой ребенок. Я по-прежнему обращаюсь в агентства по усыновлению и разговариваю с юристами. И не знаю, перестанем ли мы когда-нибудь этого добиваться. Но я поняла: пусть я все еще надеюсь стать матерью, это не значит, что, продолжая попытки, я не могу жить полноценной жизнью.

И теперь я счастлива. И знаю, что буду счастлива через двадцать лет, даже если мы с Грэмом по-прежнему останемся только вдвоем.

– Черт, – бормочет Грэм, когда мы подходим к машине. Он указывает на шину. – Спустила.

Я бросаю взгляд на машину: да, шина спущена. Причем так, что никакая подкачка ее не спасет.

– У нас есть запаска?

Мы сегодня ездим на машине Грэма, поэтому он открывает багажник и поднимает коврик. Есть и запаска, и домкрат. «Слава богу», – говорит он.

Я складываю наши сумки на заднее сиденье машины и смотрю, как он вытаскивает домкрат и покрышку. К счастью, колесо спустило на пассажирской стороне, на уровне тротуара, а не дороги. Грэм подкатывает покрышку к спущенному колесу, приносит домкрат. И смущенно смотрит на меня. «Квинн…» – Он пинает камешек на тротуаре и отводит взгляд.

Мне смешно: по его смущению я понимаю, что он представления не имеет, что делать дальше.

– Грэм Уэллс, ты что, никогда не менял колесо?

Он пожимает плечами.

– Ну, могу погуглить, конечно. Но ты когда-то говорила, что Итан не позволял тебе менять покрышки. – Он указывает на шину. – Даю тебе первый шанс.

Я ухмыляюсь в полном восторге от ситуации.

– Поставь на стояночный тормоз.

Грэм включает ручник, я устанавливаю домкрат и начинаю поднимать машину.

– Вот это круто, – говорит Грэм; он прислонился к фонарному столбу и наблюдает за мной. Я беру ключ и начинаю откручивать гайки.

На тротуаре полно прохожих, так что двое мужчин останавливаются и спрашивают, не нужна ли мне помощь. До них не сразу доходит, что Грэм со мной. Оба раза Грэм говорит: «Спасибо, но моя жена отлично это умеет».

Я смеюсь, когда понимаю смысл происходящего. Все время, пока я меняю колесо, Грэм словно хвастается всем, кто проходит мимо.