— В полицейском участке ты говорила совсем другое, — заметил я. — Что мне «всего» семнадцать лет.

— Я же твоя мать, — улыбнулась она. — Я хотела любой ценой вытащить тебя оттуда. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ответил я. — Ну, то есть мне, конечно, очень грустно, но не беспросветно, если ты понимаешь, о чем я. Если бы время вернулось назад, я поступил бы точно так же. А полиции я не боюсь. Даже если они на всю жизнь упрячут меня за решетку, это неважно. Я считаю, что я все сделал правильно.

— Я тоже так считаю, — отозвалась мама.

Ну вот, собственно, и все. Я могу рассказать, что происходило в следующие несколько месяцев, как шло расследование моего дела, какие теплые письма я получал от самых разных людей — и незнакомых и, конечно, знакомых, — включая доктора Эндерби, доктора Уэйр и герра Шефера, и, наоборот, каких я наслушался проклятий, суливших вечные муки моей заблудшей душе. Но это все детали. Расследование, начатое так громко, закончилось пшиком: месяца через четыре, после того как газеты потеряли ко мне всякий интерес, а я съездил на несколько повторных допросов, дело просто закрыли. Очевидно, общественность не так уж мечтала видеть меня наказанным за то, что я помог другому человеку умереть. Мне вынесли предупреждение за транспортировку и производство с вероятной целью сбыта наркотических веществ. Но доктор Уэйр сказала, что оно никоим образом не помешает мне поступить в хороший университет и стать физиком-теоретиком.

Жаль, конечно, что пришлось столько времени потратить на эту суету. Все могло бы закончиться за пару недель. Если бы не завещание. С ним возникли сложности, которых я никак не мог предвидеть. И это последнее, о чем, пожалуй, стоит рассказать.

Почему-то мне не приходило в голову, что мистер Питерсон оставит завещание. Я даже не знал, что у него есть личный адвокат, пока в одной маленькой опрятной конторе в Уэллсе не познакомился с этой дамой. До встречи с ней я понятия не имел о содержании документа. О том, что он вообще существует, я узнал в полиции: они сумели получить копию, указав сначала, что завещание «потенциально полезно», а позже — «критически необходимо» для расследования.

Как оказалось, в завещании числились всего два наследника, главным из которых был я. Полиция сочла, что это могло послужить мотивом для убийства, и эта версия занимала их куда больше, чем правда, которую я изложил им в мельчайших подробностях. Я пытался обратить их внимание на тот факт, что завещание могло послужить мотивом только в том случае, если бы я знал о нем заранее, так что в этой гипотезе нарушена причинно-следственная связь. Однако им этот аргумент показался неубедительным. К счастью, мой адвокат объяснил, что я не обязан доказывать свою невиновность, — это они обязаны искать доказательства моей вины.

— Но какие же тут могут быть доказательства? — не понял я.

Адвокат пожал плечами:

— Только если вы сами в чем-нибудь признаетесь.

— А если я признаюсь, что мой папа — Папа Римский? Это что, сразу станет правдой?

Адвокат высоко оценил мое сравнение, но сказал, что пока расследование не закончится, лучше так не шутить, поскольку у закона нет чувства юмора.

Текст завещания я увидел в день своего восемнадцатилетия. Лишь тогда я понял, какого признания ждала от меня полиция. Помню, мама с Элли пришли меня морально поддержать. Было солнечное утро пятницы, день осеннего равноденствия, он же — день, когда мать в третий раз на моей памяти решила не открывать салон.

Завещание, написанное жутким юридическим языком, по сути оказалось довольно простым. К нему прилагалось письмо, которое мистер Питерсон просил адвоката вручить лично мне в руки.