Герасимов долго смотрел на меня.

— Когда я читал это письмо... — сказал он,— то подумал, что ты больше никогда не вернешься на плато.

— Почему же? Из-за Казакова? Из-за Гуся? Но ведь плато... работа на нем... не зависит.

— Я понимаю. Ничего я не понимаю! Зачем тебе надо именно на это плато?

— Не знаю, как объяснить... Но я непременно должен вернуться на плато! Я же не побежден. Человека нельзя победить, пока он сам не признает себя побежденным. И вообще я же не увольнялся. Просто отпуск по болезни.

— Гм, почему бы тебе не поступить на дневное отделение? Это можно сделать. У тебя золотая медаль. Стаж работы на Севере... Студенческие годы вспоминаешь всю жизнь как самые счастливые. Я студентом голодал, стипендии не хватало. Помогать мне было некому. Подрабатывал на вокзале: грузил товарные вагоны. И все же какие светлые и радостные воспоминания... Ты работать и учиться заочно с одним легким не сможешь, просто физически. Да еще где-то за Чукоткой... Поступай на дневной. Закончишь университет и поедешь на плато!

Я задумался. Здоровье теперь было у меня самым уязвимым местом. Приехать на плато и свалиться, чтобы кто-то делал за тебя твою работу? Ухаживал ночами, как Марк? Но почему я должен непременно болеть? Ведь у меня пошло на поправку.

— Ты кем, собственно, хочешь быть? Интересует ли тебя наука?

— Меня интересует наша Земля,— сказал я негромко.— Не знаю только, выйдет ли из меня ученый... я бы хотел поступить на физический факультет. По специальности геофизика. Жаль, что нет такого заочного. Не знаю, как мне быть.

Герасимов усмехнулся, потрепал меня по плечу и перешел к письменному столу. Я последовал за ним. Он положил передо мной лист бумаги. Глаза его лукаво блестели.

— Пиши заявление на философский. Без философии, брат, теперь далеко не уедешь, будь то геофизика, или география, или хоть генетика...

Герасимов понял, что я еще не выбрал. Совет его был мудр, но я наотрез отказался.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Буду летом сдавать на астрономическое отделение. Вернувшись домой, я молча обнял бабушку.

— Приняли?

— Да. Буду летом поступать. Бабушка вздохнула.

— Чего же ты вздыхаешь? Буду сдавать, как все люди. Вместе с Марком. На астрономическое отделение.

От удивления у нее мгновенно высохли слезы.

— Почему на астрономическое? А географическое?

Я промолчал. Силы мои были на исходе. Хоть бы не пошла горлом кровь.

— Ну и ну! — только и сказала бабушка. Она тревожно рассматривала меня.

— У тебя совсем плохой вид... Поешь — ив постель. Тебе рано было выходить из дому.

Я не возражал. Меня буквально качало от слабости, К своему удивлению, я съел обед. Затем послушно выпил лекарство и лег. Бабушка осторожно прикрыла дверь. Я не смог ей сказать о замужестве Лизы. Ректору университета мог, а ей нет. Она бы начала меня жалеть, и я бы, чего доброго, заплакал!

Я лежал один и думал о Лизе. А ей не легко! Пожалуй, с Казаковым ей будет одиноко и холодно. Такой человек. Ни света от него, ни тепла. И опять горе осилило меня. Словно я ее похоронил. Нет больше моей Лизы. Есть жена геофизика Евгения Казакова.

Бабушка постучала и вошла. Села возле меня, не зажигая света.

— Что случилось, Кузнечик? — так она спрашивала меня в детстве, когда в школе были неприятности и я хотел скрыть, но она всегда знала. Всегда. И я ей рассказывал в темноте. Рассказал и теперь.

— Дурочка, какая дурочка! — сказала она о Лизе.— Ух, негодяй! — о Казакове.

— Не то, бабушка,— возразил я. Он ведь ее действительно любит. Иначе бы никогда не женился на дочери Абакумова. Алексея-то Харитоновича он ненавидит.

Я дал ей прочесть Лизино письмо, после чего спрятал его подальше, чтобы не попадалось под руку.