Она, похоже, немного успокоилась. Я смотрел ей в глаза, чтобы не видеть остального. Вы не поверите, но глаза у этой старой еврейки были неописуемой красоты. Это как ковры мосье Хамиля, про которые он говорил: «Тут у меня ковры неописуемой красоты». Мосье Хамиль считает, что на свете нет ничего прекрасней, чем хороший ковер, потому что сам Аллах на нем восседает. По-моему, это еще не довод, ведь раз Аллах над нами, то он восседает над огромной кучей дерьма.

— А ведь и правда воняет.

— Значит, внутри у вас все работает как надо.

— Инш’алла, — произнесла мадам Роза. — Скоро я умру.

— Инш’алла, мадам Роза.

— Я рада, что умру, Момо.

— Мы все рады за вас, мадам Роза. У вас здесь одни только друзья. Все желают вам добра.

— Нельзя позволить им отвезти меня в больницу, Момо. Ни в коем случае нельзя.

— Можете быть спокойны, мадам Роза.

— Они в своей больнице насильно заставят меня жить, Момо. У них на это есть законы. Это настоящий Нюрнберг. Впрочем, откуда тебе про него знать, ты слишком мал.

— Я никогда не был слишком мал ни для чего, мадам Роза.

— Доктор Кац донесет на меня в больницу, и они приедут за мной.

Я не ответил. Раз уж даже евреи начали доносить друг на дружку, то соваться в это нечего. Мне-то на евреев плевать, они такие же люди, как все.

— В больнице они меня не избавят.

Я молчал. И держал ее за руку. Хоть в этом не врал.

— Сколько времени они заставили его мучиться, того чемпиона мира из Америки, Момо?

Я прикинулся идиотом.

— Какого еще чемпиона?

— Из Америки. Я слышала, ты рассказывал о нем мосье Валумбе.

Вот же хреновина.

— Мадам Роза, у них в Америке все мировые рекорды, они великие спортсмены. Во Франции, в марсельском «Олимпике» [ ], одни иностранцы. Там есть даже бразильцы и не знаю еще кто. Вас они не возьмут. В больницу то есть.

— Ты клянешься мне?

— Пока я здесь, мадам Роза, больница шиш вас получит.

Она почти улыбнулась. Между нами говоря, краше она от этого не становилась, скорее наоборот, потому что это подчеркивало все остальное вокруг. Чего ей особенно не хватало, так это волос. В ту пору на голове у нее оставалось не больше трех десятков волосин.

— Мадам Роза, почему вы мне врали?

Она, похоже, искренне удивилась.

— Я? Я тебе врала?

— Почему вы говорили, что мне десять лет, когда на самом деле четырнадцать?

Вы не поверите, но она слегка покраснела.

— Я боялась, что ты меня покинешь, Момо, поэтому сделала тебя чуточку меньше. Ты всегда был для меня маленьким мужчиной. Никого другого я никогда по-настоящему не любила. И вот я считала года и боялась. Я не хотела, чтобы ты вырос слишком быстро. Прости меня.

Тут я поцеловал ее и, не выпуская ее руки из своей, другой обнял ее за плечи, как будто она была женщиной. Потом пришла мадам Лола со старшим Заомом, и мы ее приподняли, раздели, разложили на полу и помыли. Мадам Лола попрыскала ей везде духами, мы надели на нее парик и кимоно и уложили в чистую постель, и видеть это было одно удовольствие.

Однако мадам Роза портилась изнутри все больше и больше, и даже не могу вам сказать, до чего это несправедливо, когда живешь только потому, что мучаешься. Ее организм уже никуда не годился, и в нем отказывало если не одно, так другое. Нападают всегда на беззащитных стариков, это легче всего, и мадам Роза тоже стала жертвой этой уголовщины. Все ее составные части были дрянными: сердце, печенка, почки, бронхи — среди них не нашлось бы ни одной доброкачественной.