— Малыш Момо, малыш Момо…

— Нет тут никакого малыша. Так да или нет, черт побери?

— Не имею я права этого делать…

— Вы не хотите ее избавить?

— Это невозможно, эвтаназия сурово карается…

И смех и грех. Хотел бы я знать, бывает ли что-нибудь, что не карается сурово, особенно когда карать не за что.

— Ее надо положить в больницу, это будет гуманно…

— А меня возьмут вместе с ней в больницу?

Это его слегка успокоило, и он даже улыбнулся.

— Ты славный мальчуган, Момо. Нет, тебя не возьмут, но ты сможешь ее навещать. Только скоро она перестанет тебя узнавать…

Он попытался перевести разговор на другую тему.

— А кстати, Момо, что будет с тобой? Не можешь же ты жить один.

— За меня не беспокойтесь. Я знаю уйму шлюх на Пигаль. Я уже получил достаточно предложений.

Доктор Кац разинул рот, глянул на меня, а потом вздохнул, как они все делают. А я размышлял. Надо было выиграть время, это никогда не помешает.

— Послушайте, доктор Кац, не вызывайте пока больницу. Дайте мне еще несколько дней. Может, она и сама помрет. И потом, мне надо устроиться. Иначе меня упекут в Призрение.

Он снова вздохнул. Этот старикан вообще уже не дышал нормально, а только вздыхал. А я был по горло сыт всякими вздыхателями.

Он посмотрел на меня, но уже иначе.

— Ты никогда не был таким, как остальные дети, Момо. И ты никогда не будешь таким, как другие, я всегда это знал.

— Спасибо вам на добром слове.

— Я действительно так думаю. Ты всегда будешь особенным.

Я немного поразмыслил.

— Это, наверное, потому, что у меня отец психический.

Доктор Кац будто прямо сразу заболел, до того у него стал неважнецкий вид.

— Вовсе нет, Момо. Я совсем не то хотел сказать. Ты еще слишком молод, чтобы понять, но…

— Человек никогда ни для чего не бывает слишком молод, доктор, уж поверьте моему опыту старика.

Он удивился.

— Где ты слышал это выражение?

— Так всегда говорит мой друг, мосье Хамиль.

— Ах вон оно что. Ты очень умный мальчик и очень чувствительный, даже чересчур чувствительный. Я не раз говорил мадам Розе, что ты никогда не будешь как все. Иногда из таких получаются великие поэты, писатели, а иногда… — Он вздохнул. — А иногда бунтари. Но ты не беспокойся, это вовсе не означает, что ты не будешь нормальным человеком.

— Я очень надеюсь, что никогда не буду нормальным, доктор Кац, одни только сволочи завсегда нормальные.

— Всегда. Всегда нормальные.

— Да я в лепешку разобьюсь, доктор, только чтобы не стать нормальным.

Он снова поднялся, и я подумал, что сейчас самое время кое о чем у него спросить, потому что это начинало не на шутку меня донимать.

— Скажите, доктор, вы уверены, что мне четырнадцать лет? Мне не двадцать, не тридцать и не сколько-нибудь там еще, а? Сначала мне говорят «десять», потом — «четырнадцать». А может, мне все-таки еще больше? Что, конечно, лучше. Но я случаем не карлик, черт меня побери? Я ни капельки не хочу быть карликом, доктор, пускай даже они нормальные и особенные.

Доктор Кац улыбнулся в бороду: он был счастлив наконец-то сообщить мне по-настоящему хорошую весть.

— Нет, ты не карлик, Момо, даю тебе честное врачебное слово. Тебе действительно четырнадцать, просто мадам Розе хотелось как можно дольше удержать тебя при себе, она боялась, что ты ее бросишь, потому и твердила, что тебе только десять. Наверное, мне следовало бы сказать тебе это чуть раньше, но…

Он улыбнулся и оттого стал еще печальней.