Для Андруховича я был чужим.
Хотя, надо сказать, в те времена — это был 2010-й год — я ни за кого на Украине не болел. Пусть майданят, как хотят, думал я, что мне за дело до них.
Друзья у меня в основном были из Киева или из Львова, ездил я к ним в гости почти каждый год, а в Донецке и Луганске ни разу не бывал.
Хотя утверждать, что ни разу ничего дурного я не замечал — тоже нельзя.
Помню, с Марыськой шли по Хрещатику, нам нужно было попасть на какую-то улочку неподалёку, мы пять раз спросили дорогу, специально выбирая интеллигентных по виду женщин, и все пять раз нам, очень доброжелательно, более того — нарочито доброжелательно, отвечали по-украински.
Я не говорю по-украински, и моя жена тоже.
Киевские женщины отлично это видели, и, ласково улыбаясь, говорили медленно, чтоб мы лучше поняли. На русский они переходить не желали — хотя, конечно же, знали этот язык.
— Зачем они так? — в конце концов поинтересовалась моя жена, отличающаяся, надо сказать, повышенной политкорректностью.
Вечером я выступал на радио, фамилию радиоведущего я забыл, но мне потом сказали, что это очень известный в Киеве персонаж, один из народных лидеров прошлого Майдана. Интервью он вёл так, словно взял меня в плен, и я должен ему немедленно признаться, что заминировал поезд «Киев-Львов» и отравил воду в Днепре.
Я нехотя отругивался, стараясь всё свести к шутке; еле получалось.
Выйдя нас провожать, ведущий, с некоторой неприязнью, вдруг предложил нас подвезти — ну, давай, согласился я, о чём через пять минут уже пожалел.
Разговор он начал сам, с того места, на котором мы якобы остановились, хотя мы об этом даже не говорили.
— Киев старее вашей Москвы. Когда Киев стоял — на месте Москвы росла травка.
«Ну так Новгород или Псков не моложе Киева», — лениво думал я, но, конечно же, не отвечал: а то высадит ещё.
Жена иронически поглядывала на меня: она стала привыкать к подобным украинским развлечениям.
— Мозги полощете — у всех донецких мозги загажены, — всё ваша работа, — сердился на меня наш водитель, продолжая разговор, который я не начинал.
«В Донецк надо съездить, наконец, — думал я, — хоть посмотрю на этот страшный человеческий подвид».
— Научили вас языку, воевать вас научили, веру вам дали — думать бы ещё научить вас, — продолжал наш добрый рулевой.
— …это да, — наконец, соглашался я, рассеянно глядя в окно.
Жена положила свою ладонь мне на руку и время от времени сжимала мои пальцы: «только ничего не отвечай», — подавала она мне сигнал.
Едва ли можно сказать, что все нами встреченные украинцы вели себя именно так. Но я не совру, сказав, что подобные ситуации приключались ежедневно. Будто по городу стремительно размножался какой-то вирус, и каждый третий стремился о меня почесаться тем местом, что у него чешется.
В другой раз, уже во Львове, я пошёл поменять валюту, отстоял очередь в кассу, сказал операционистке, что мне нужно, она ответила: не разумею. Девушке на вид было лет восемнадцать, она могла и не знать русского.
За мной толпилась очередь, длинная, человек в двадцать, я оглянулся и попросил мне помочь. В очереди были молодые парни и взрослые мужики, были деды и были пожилые жительницы Львова.
Никто не шелохнулся и не ответил ни слова.
— Помогите, будьте добры, а то не могу девушке объяснить, что мне нужно, — повторил я, ещё не очень веря, что всё обстоит настолько грустно. Эти люди в очереди — они точно слышали меня, и большая часть понимала, о чём я их прошу.
Реакции, между тем, не было никакой.
— Ну вы и поганцы, — сказал я, и пошёл. |