Сенатор обернулся через плечо. Почти ленивым жестом Суньига потянулся, перехватил насекомое на лету и сжал кулак.

«Правильно, — мрачно подумал Хант. — Дай своей жертве подрыгаться, а потом раздави насмерть».

Он и впрямь не стал бы утверждать, что Суньига сначала не поиграет с насекомым, отрывая одно крыло за другим.

Но вместо этого шеф полиции встал из-за стола, подошел к одному из окон и открыл его. Высунув руку наружу, он выпустил бабочку и закрыл окно.

Этот маленький акт милосердия только еще больше разозлил Ханта.

Что же это за человек, если он выпускает на свободу насекомое и держит под стражей беспомощного, несчастного мальчишку?

Суньига встретился глазами с Хантом. Его взгляд оказался дразнящим и красноречивым, как если бы он произнес все вслух.

«Она одна из нас, — говорил взгляд. — Да, она наша, эта слабая бабочка, а не одна из этих богатых североамериканцев, с которыми мы вынуждены мириться и делать вид, что мы им рады. Не одна из этих грубиянок и грубиянов в их бесстыдно маленьких бикини и плавках, что наводняют страну как саранча, и остаются достаточно долго, чтобы мусорить и загрязнять. Они считают, что все здесь принадлежит им! Что все здесь устроено исключительно ради их блага, словно в огромном океанском парке развлечений. Веселите нас, следите за нами, деритесь из-за наших чаевых!»

Хант прервал этот недоброжелательный контакт взглядов, вышел в коридор и спокойно закрыл дверь. У противоположной стены, на твердой деревянной скамье сидела пара. Как только они увидели сенатора, то выжидательно взглянули на него.

Уинслоу в ответ отрицательно покачал головой и подошел к ним поговорить.

— Мне очень жаль, — негромко сказал Хант. — Я сделал все, что мог.

Женщина кивнула.

— Я знаю это, — храбро ответила она.

Она была худой и крепкой в кости, с прямыми карими глазами и старомодной химической завивкой. Если всмотреться в нее, отбросив в сторону небесно-голубой брючный костюм, белую синтетическую блузку с большим бантом на шее, ярко-фиолетовую оправу очков, можно было заметить черты ее предков-пионеров. В ней чувствовалась американская первобытная сила, гордость и вера в богатство.

Ханту пришлось это признать. Эта женщина была олицетворенной башней силы, вошедшей в поговорку.

Но вот ее муж, он совсем из другой оперы. Мужчина тяжело воспринял новость и не сделал попытки скрыть набежавшие слезы. Его жизнерадостный наряд курортника — желтые свободные брюки-гольф, гавайская рубаха буйной расцветки, бейсбольная кепка — никак не вязался с мрачностью и лишь подчеркивал трагедию того, что семейный отдых не удался.

Ужасно не удался.

«Этот человек разбит, — понял Уинслоу. — Если его сына скоро не выпустят, он очень быстро рассыплется на части».

— Бедный Кев. — Джо Уитмор утомленно потер лицо. — Если бы только я не настоял на том, чтобы мы его взяли с собой.

— Прекратите мучить себя, — мягко попросил Хант. — Вы не должны так думать. Это не ваша вина.

Но Джо Уитмор как-будто его не слышал. Он покачал головой, тяжело вздохнул и посмотрел на Уинслоу снизу вверх затравленным взглядом. Под глазами у него повисли мешки.

— Мы всегда везде берем Кева с собой, — хрипло объяснил он. — У нас никогда не возникало проблем. Никогда. Спросите Мидж.

С высоко поднятой головой его жена прямо смотрела на сенатора.

— Джо прав, — подтвердила она. — Но Кев хороший мальчик, с ним все будет в порядке.

— Как ты можешь так говорить? — выпалил муж.