Сергеич едва сдерживал слезы, но когда пришла его очередь, был скуп на слова:

— Ты была очень яркой и живой, и обворожительной. — Встав на колени, он поцеловал Карину в лоб.

Потом он спеленал ее и вместе с Рамизом на веревках опустил тело в могилу.

Бобби и доктор Рихтер заработали лопатами, пятнадцать минут — и вот вместо двух девушек взрыхленная площадка два на два метра. Пройдет месяц-два, проклюнется молодая трава, и этого не останется.

Эдрик, шмыгнув носом, сказал по-английски:

— Покойтесь с миром, Кэрин и Мария.

От других погибших остались лишь кости вперемешку, хоронить там было нечего, разве что братскую могилу рыть, но смысла не было.

Когда закончили, я подошел к лежащему на земле рупору, поднял его. Прежде чем собирать народ, прокрутил в голове будущую речь. Мысли были медленными и тяжелыми, но оставлять вопрос с Сергеичем было нельзя. Мне досталась руководящая роль, я к ней не стремился, само так вышло. Причем я должен руководить группой, которая пытается выжить в опасных условиях: ладно зомби, но наверняка во внешнем мире есть и другие кланы, которые хуже зомби.

Кто-то режет глотки конкурентам, чтобы прорваться к власти, убивать и грабить. Мне оно все на фиг не уперлось. Потому что, когда ты один, то сам накосячил — сам исправил или понес ответ. Тут же, если накосячил — все видят, негодуют, и у неправильного действия куда более серьезные последствия. Оступился — умер человек. Но это не все! Пока я и прокурор, и президент, и судья. И один гражданин моего маленького государства совершил два преступления: ослушался приказа и убил невинного человека.

Кроме того, он уже получал предупреждение, что оставлен в группе до первой сознательной серьезной ошибки. И вот она, эта ошибка. Ошибка, повлекшая смерть человека.

А я тот самый коррумпированный судья, который выносит оправдательный приговор преступнику. Вот кого во мне видят люди — еще одного Папашу, покрывающего своего кореша.

Лиза, крутившаяся вокруг, тронула за плечо, вопрощающе заглянула в лицо. Я одним лазами показал ей на Сергеича, и она кивнула:

— Да, нужно решить. Нельзя оставлять на самостоятельное течение.

— Самотек, — поправил я ее, после чего невесело улыбнулся и проговорил в рупор:

— Друзья, объявляю всеобщий сбор возле автовышки. Присутствие всех обязательно.

Лиза уселась возле автовышки, скрестив ноги и прислонив голову к кузову.

— Я поняла твою дилемму, — сказала она. — Сложная ситуация и непростой выбор между диктатурой и демократией.

Ха, об этом-то я и не подумал, а ведь так оно и есть. Причем права на диктатуру у меня намного больше, чем у других, ведь именно я могу их всех спасти и вытащить за собой в Третью волну Жатвы. Да и не верю я в демократию. С фига ли у какого-нибудь слюнтяя и бездельника будет такой же голос, как у меня? Но… мать вашу, куда ни кинь, всюду клин!

Пока все собирались, освещенные светом, включенным в салоне автовышки, я присматривался к лицам. Счастливыми выглядели только Эдрик и Макс. Вика, которая отходила после ранения в салоне грузовика, просто высунулась в окно. Ей было все равно, и понятно почему — она знать не знала Машу.

А вот остальные были удручены, особенно Эстер и Рихтер. Наверное, им казалось, что они поменяли шило на мыло, лишившись насиженных мест и комфорта. И вот перед ними новый узурпатор-самодур, который единолично милует и карает. Что считает правильным, то справедливо.

— Банда Папаши разгромлена, — проговорил я, скосив глаза на Сергеича. Он, кажется, догадывался, почему я всех собрал, и не смотрел на меня. — Как я говорил, все важные вопросы решаются путем голосования. Если кто-то совершил серьезный проступок, это также выносится на голосование.