Дом, когда Фанни вернулась, сверкал чистотой. Отдающий уксусом запах доносил до самой прихожей весть, что Фару понежился в ванной. Он напевал в глубине квартиры, заходя то в кабинет, то в ванную комнату, некогда белоснежную, но теперь пожелтевшую и уже не кажущуюся столь комфортной.

Новая горничная, демонстрируя своё безграничное усердие, ходила по пятам за лакеем и ловила указания, которые тот давал вполголоса. Оба они кружили вокруг накрытого стола молитвенно почтительными шажками, словно вокруг одра покойника; однако для Фанни уже не было тайной, что новая прислуга покуривает в кладовке и тушит сигареты напёрстком… Ну и ладно! Сегодня вечером это жилище походило на дом, имеющий хозяина да ещё наполненный присутствием, возможно, преданной и скорее всего почти не виноватой подруги… Потребность мирно любить, ничего не знать, спокойно стареть размягчила душу Фанни.

пел Фару, который не был суеверным.

В ответ на эту импровизацию раздался смех Джейн, и Фанни, которая, не успев зажечь светильники по бокам трельяжа, ставила на кровать большую картонную коробку, увидела на светлом фоне ванной комнаты Джейн с закатанными рукавами, в передничке служанки, споласкивающую кисточку для бритья.

– Что? – спросил Фару. – Разве не прекрасная песенка?

– Какая-то глупость! – ответил ангельский голосок Джейн.

– А! Значит, глупость?..

Он прижал Джейн к стене, закрыв её всю своим высоким тучным телом. От неё ничего не осталось, кроме двух маленьких лодыжек и голого локотка, лёгшего на плечо Фару. Положив ей на лоб ладонь, он запрокинул её голову и, не задерживаясь, удобно поцеловал её в губы.

– А вот это – тоже глупость?

Наряженная служанкой молодая женщина кокетливо встрепенулась, посмотрела на себя в зеркало и объявила чуть глуховато:

– Это хуже, чем глупость, это – халтура.

Она покинула светлое поле ванной комнаты, и Фанни задрожала от страха.

«Сейчас она меня увидит… Сейчас она придёт сюда… Она догадается, что я их видела…»

Она быстро выскочила в столовую, где, чтобы прийти в себя, налила себе в стакан воды, и тут к ней подошла Джейн.

– Пить воду перед едой? Вы когда-нибудь станете разумной, Фанни? Вы только что вернулись? А где же платье?

– Я его принесла, – сказала Фанни.

– Вот это уже хорошо. Только не пейте так быстро! Что с вами?

– Меня что-то знобит, – сказала Фанни. Джейн взяла у неё недопитый стакан.

– Знобит? О, не надо, Фанни! Вы не шутите, правда же? Не хватало только гриппа перед премьерой! Но мне совсем не нравится ваш вид. Дайте-ка ваши руки!

Руки Фанни подчинились энергичной хватке двух рук, ещё хранивших уксусный запах ванны Фару; два тёмно-серых глаза, уверенных, изучающе-пытливых, вопрошали её глаза, изгоняя из них возможную болезнь… Она поперхнулась от подступившего рыдания, и глаза её повлажнели.

– Горло! Ну конечно! Аспирин, хинин, постель, тёплое питьё… Фару!

– Не тревожьте его…

– Ну что вы!.. Фару!

Он явился, с испачканными пудрой щеками и ушами, со своей импровизированной песенкой на устах.

– Она заболела, – коротко оборвала его Джейн.

– Нет! – протестовала Фанни, мотая головой.

– Нет? – переспросил Фару.

– О-на боль-на! – твердо сказала Джейн.