– Эти дамы-закройщицы, эти господа-модельеры… Сапожник… Один агент из Америки, два типа из немецких театров… Фотограф… Несколько человек ещё приведет Сильвестр… И Ван Донген – потому что он пишет портрет Эстер Мериа.

– Ну ладно… – с обидой в голосе сказала Фанни. – Что ж, получается презентация портних. Весь Париж. Надо было предупредить меня об этом. О-о, этот телефон!..

Фару удивлённо посмотрел на жену. Он ещё никогда не видел, чтобы она так нервничала и раздражалась в связи с постановкой новой пьесы. Джейн просидела всё утро у телефона, облокотившись о стол с прижатой к уху трубкой.

– Критик из «Эха провинции» просит у вас один типографский оттиск, – сообщила Джейн.

Фару не соблаговолил ответить. Для него, вдруг безо всякого перехода и подготовки оказавшегося не у дел, время после обеда тянулось медленно и утомительно…

– Почему ты сегодня не пошёл туда?..

Он натянуто улыбнулся.

– Потому что там никто больше во мне не нуждается… Джейн, узнайте, кто это сейчас звонил. Эрнест так глуп… А потом соедините меня с кабинетом Сильвестра… Что с Цветами?.. О красных розах для Эстер позаботились?

– Да, – сказала Джейн.

– А о сигарах для Марсана и бумажнике для Каретта?

– Да, – сказала Джейн.

– А о ложе для Абеля Эрмана? Вы сделали всё необходимое, чтобы…

– Да, – сказала Джейн. – Поменяли на бенуар, который ему больше по душе.

– Что это за бумаги лежат под хрустальным прессом?

– Просьбы о местах, разумеется.

Фару мелочно засуетился.

– Но я их даже не видел! Надо всегда показывать их мне, всегда! Так чего же вы ждёте, почему не показываете их мне?

Джейн протянула ему записки, он оттолкнул их. Фанни молча слушала всё это.

– Что это шумит, дождь? – встрепенувшись, спросил Фару.

– Да, – сказала Джейн. – Но барометр поднимается.

– Который час? – спросила Фанни в наступившей тишине.

– О, Фанни! – поморщился Фару. – Ещё слишком рано. Уже в связи с одним только небезызвестным вам переодеванием Эстер во втором акте у нас сегодня вечером будет на час примерок, криков и истерик… Мы перекусим перед уходом, я полагаю? Если Жан к тому времени не вернётся, я не буду его ждать.

– Жан подойдёт к нам в «Водевиле», – сказала Фанни.

– А где он обедает?

– У себя в комитете!

– У него есть комитет?

– Ему семнадцать лет.

Как и всякий раз, когда Фанни обнаруживала чувство юмора, Фару только поднял брови и воздержался от улыбки.

– Если бы я знала, что будет столько народу, я бы нарядилась. Сильвестр будет в зале?

– Да, – ответил Фару. – И на сцене тоже. И в своём кабинете, и у задника, и в суфлёрской будке.

– Что он говорит о пьесе?

– Не знаю.

– Как? Ты не знаешь?

– Нет! Мы уже не разговариваем друг с другом.

– Но ты мне не рассказывал об этом! А почему?

– Сейчас канун генеральной; репетируем уже сорок дней; он директор, я – автор. Других причин нет.

Он барабанил по стеклу, испещрённому длинными полосами дождя. Плаксиво зевнул:

– Это вовсе не так весело, как думают, – закончить пьесу.

На сцене занавес был поднят, и там шёл вечный спор между машинистами сцены и художником-декоратором.