На сцене занавес был поднят, и там шёл вечный спор между машинистами сцены и художником-декоратором. Он длился уже с полчаса и рисковал не кончиться вообще никогда, ибо дородный старший машинист с мелодичным голосом ни тоном, ни лексикой не выходил за рамки учтивости, а художник-декоратор, внешностью похожий на Барреса, войдя в соревновательный азарт, демонстрировал отменную вежливость. Сидевшие в ложе бенуара Джейн и Фанни уже наизусть знали все детали декораций первого акта, примечательных настоящей старинной мебелью, английским столовым серебром и действительно «читаемыми» книгами в переплётах. И поэтому они отодвинулись в глубь ложи, уткнув подбородки в меховые воротники и съёжившись, словно на перроне вокзала. Примерно в половине десятого к ним прошмыгнул Жан Фару, спросил озабоченно: «Ещё не началось?» и получил в ответ лишь неопределённые жесты. Прервав диалог, художник-декоратор повернулся к залу и обратился к чёрной пустоте, к вздымающимся параллельными волнами чехлам.

– Господин Сильвестр в зале?

Через какое-то время, показавшееся слишком долгим, последовал ответ невидимого серафима-тенора, парящего где-то высоко:

– Еще не подошёл…

По куполу равномерно барабанил дождь.

– Что это тут происходит? – спросил Жан.

– Все ждут! – ответила Джейн. – А-а, вот и Фару!

На сцене он казался ещё крупнее. Он обменялся несколькими словами с невозмутимым декоратором, отвёл в сторону главного машиниста, похожего на шар в своих свободных одеждах, который вышел и привёл с собой двух тощих машинистов. Их усилиями голубой диван с китайским столиком исчезли, а вместо них появились министерский письменный стол и два стула. Тогда декоратор откинул со лба свою барресовскую прядь, надел на голову берет и покинул подмостки. Фару выловил из огромной корзины, предоставленной ему реквизитором, небольшие настенные часы в стиле Людовика XIV, японскую вазу, похожий на серебряный настольный подсвечник и сафьяновый бювар. Он расставил эти безделушки по местам, взъерошил в вазе искусственные розы. Он отступал назад, чтобы судить о результате, менял положение кресел, подправлял равновесие с помощью какого-нибудь цветка. Фанни следила за этим легкомысленным занятием без всякой симпатии, как смотрела бы на Фару, изготовляющего дамские шляпки или вышивающего тамбурным швом. Джейн дотронулась до её руки.

– Вот увидите, они забудут положить в ящик сургучную палочку…

Фанни увидела, что она серьёзна и внимательна, и из ревности попыталась быть такой же.

Над группой, сгрудившейся в середине зала вокруг фотографических аппаратов, поднялась рука в белой перчатке.

– Это Селлерье подает вам знак, что она здесь, – сказала Джейн.

– Селлерье и кто ещё?

– Люди, которых она привела, очевидно…

– Вот наглость! – сказал Жан.

– Главные модельеры сидят дальше, под балконом. Это значит, что Мериа уже в костюме и Дорилис тоже… Тогда спрашивается, чего все ждут?

Она сосредоточенно грызла ноготь большого пальца. Фанни, на которую напал приступ зевоты, стала кутать плечи в манто и запахивать его на коленях.

Жан Фару вышел из ложи и вернулся с белесоватыми конфетами, отдающими старым уксусом. Приглашённые танцевальными шажками пробирались боком между рядами кресел, приветствуя друг друга тихими, как в церкви, голосами.

Из зияющих лож бенуара, которые Фанни казались пустыми, доносились покашливание, смех, щёлканье закрываемых сумочек.

На сцене, между двумя дверными створками, появилась женская голова и, сверкнув всеми цветами радуги, тотчас исчезла.

– Это Мериа, – очень тихо и уважительно сказала Джейн.

– Она теперь блондинка, – отметил Жан.