– Порядок? – поинтересовался бармен.

– Полный, приятель.

– Меня звать Роберто.

Роберто был щуплый смазливый юнец – ему, должно быть, не сравнялось еще и двадцати, – с пушистыми усишками и проникновенным взглядом.

– Приятно познакомиться, Роберто, – проорал Тревитт, строя из себя el turista estupido с головы до пят, и решил сам предпринять небольшое расследование. – Послушай, – начал он, – мне тут один кореш свистнул, у вас здесь парочку недель назад заварушка случилась. Перестрелка.

– О, si, – с жаром подтвердил бармен. – Вот прямо тут человека убили. Нашего босса, Рейнолдо. Пиф-паф. Почти на том самом месте, где вы стоите, сеньор.

– Застрелили?

– Прямо как в телевизоре. Раз – и все. Пиф-паф.

– Ух ты.

– Роберто, – по-испански шикнула на него девица, – держи язык за зубами, тупая свинья, откуда ты знаешь, что это за придурок.

И тут же одарила Тревитта сладчайшей индейской улыбкой.

– Что она сказала? – поинтересовался Тревитт.

– Что вы самый красивый американец, которого она видела.

– Она сама настоящая красотка. – Тревитт ущипнул девицу за бок.

Анита улыбнулась этому комплименту, продемонстрировав уцелевшие зубы. И все же Тревитта необъяснимо влекло к ней. Она была такая низменная. Где-то в его мозгу точно лопнул крошечный нарыв; перед глазами мелькнуло видение. Он попытался отогнать его, но оно не рассеялось, напротив, картина стала более четкой, более законченной, более подробной.

Его влекло к ней обещание полной свободы: за деньги можно было делать что угодно. Простота и вседозволенность. Все, что угодно. Он знал, что против определенных искушений бессилен. Он и сам мог быть довольно низменным. Он не был девственником и дважды едва не женился; оба раза он обожествлял свою избранницу, а открыв, что она лишь простая смертная, в ужасе сбегал. Сейчас перед ним была женщина настолько земная, настолько плотская, настолько настоящая, что это сводило с ума. Это была свобода, глоток свежего воздуха.

Он подумал о молодых мужчинах девятнадцатого века, которые пытались вырваться из ханжеского викторианского общества и бесследно исчезали на неосвоенных территориях, погнавшись за свободой и вседозволенностью и попутно строя империю. Будь то Америка или Британия, Додж-сити или Лакхнау – процесс везде был одинаков. И сейчас перед ним простиралась в некотором роде такая неосвоенная территория. Сокровище, которым можно было овладеть, стоило только протянуть руку.

Тревитт покачал головой. Сквозь обтягивающую белую майку девицы просвечивали соски. Они были размером с пятидесятицентовую монету.

– Кто ее устроил, Боб? Бандиты? – попытался Тревитт вернуться к интересующей его теме.

– Что устроил, сеньор?

– Пиф-паф. Укокошил бедного старого Рейнолдо.

– Земля ему пухом, – проговорил Роберто. – Нехорошие люди. Злые люди. У Рейнолдо уйма врагов, и даже кое-кто из его друзей…

– Придержи язык, тупица, – рявкнула Анита.

– Что она сказала?

– Что вы ей очень нравитесь.

– Она мне тоже нравится. Очень сильно.

– Давай, малыш, – Анита провела ладонью по внутренней стороне бедра Тревитта, помедлила в высшей точке, – сделай Аниту счастливой.