Маленький коронер выглядел чрезвычайно смущенным.

— Свидетель совершенно прав, мистер Гиффорд. Должен с ним согласиться: ваш последний вопрос был крайне несправедлив к нему. Вы должны, вы несомненно должны постараться… хм-м… формулировать свои вопросы более осторожно.

Мистер Гиффорд бросил на меня злобный взгляд.

— Разумеется, если свидетеля это так нервирует. Будем формулировать по-другому, мистер Пинкертон.

Нет надобности продолжать. Скажу только, что все мои действия были превратно истолкованы и представлены в черном цвете, пусть не прямо, а путем скользких намеков и инсинуаций, несмотря на мои протесты. Я отвечал на вопросы внешне спокойно, однако как бы бессознательно. Мною овладело странное оцепенение, похожее на сон, и чувство обреченности: худшее, казалось, было уже предрешено. Хоть я и слышал как бы со стороны собственный голос, отвечающий на один каверзный вопрос за другим, суть моих ответов уже не имела значения, так как судьба моя была уже определена.

В конце концов я отдался этому чувству, и на один из бесконечных вопросов, почему я сделал то и не сделал это, тихо ответил:

— Вы хотите знать почему, сэр? Я понимал, что полиция подозревает, будто именно я застрелил Скотт-Дейвиса, и при таких обстоятельствах мне показалось неразумным добровольно предоставлять ей информацию, которая только укрепит ее подозрения. Думаю, сэр, если бы несчастливое стечение обстоятельств поставило вас или кого-то другого на мое место, вы поступили бы точно так же.

Это, мне кажется, на мгновение выбило моего противника из колеи. В самом деле, эффект, которого я добился, на следующее утро был представлен в газетах как сенсация. Но в тот момент мне было не до него.

Разумеется, очень скоро мой оппонент пришел в себя и сумел воспользоваться моей оплошностью. Он повернулся к коронеру и сказал:

— Я полагаю, что мне не следует пока задавать других вопросов этому свидетелю в его же собственных интересах, пока он не посоветуется со своим адвокатом.

— Совершенно с вами согласен, — торопливо сказал коронер. — Э-э… спасибо, мистер Пинкертон. Достаточно. Вы можете занять свое место.

Я вернулся на место. Судя по выражению лиц Этель и Джона, они были шокированы. Я чувствовал, как мне вослед смотрели десятки глаз, и слышал, как люди переводили дыхание, когда я проходил мимо. Из укоризненного молчания Джона и судорожных вздохов Этель я заключил, что сам только что лишил себя самых ничтожных шансов на то, чтобы избежать обвинительною заключения, а может быть, даже ареста. Хотя какое это теперь имело значение?

Я погрузился в состояние, напоминающее добровольный ступор. Сквозь пелену, окутавшую мое сознание, я слышал, как вызвали Джона, как он поднялся со своего места возле меня, но у меня осталось самое туманное представление, о чем он говорил. На самом деле я с благодарностью принял странное оцепенение, охватившее меня. Я расслабился и окунулся в него, позволил ему овладеть мною; это было желанное избавление от окружившей меня жестокой действительности. Несомненно, это было проявлением трусости, но я думаю, что к этому можно отнестись как к естественной реакции моей расшатанной нервной системы.

Позже я узнал, что свидетельские показания Джона не добавили ничего нового к общей картине, так же как и слова Этель, которую опрашивали после него. Они старались (может быть, даже излишне старались) сказать все что можно в мою пользу, по это было не так-то просто. Джону, например, пришлось давать объяснения по поводу того инцидента, когда Скотт-Дейвис окунул меня в бассейн, хотя Этель пыталась убедить суд, что мое предполагаемое увлечение Эльзой не простиралось дальше обычного дружеского расположения (что вряд ли было очень тактично но отношению к девушке, сидящей тут же в зале на виду у всех и вынужденной все это выслушивать).