— Зачем нас вызвали сюда? — спросил главный редактор иллюстрированного журнала «Маяк» у агента по кличке Глист, которого с недавних пор прикомандировали к нему под видом литсотрудника отдела внутренней жизни.

Белобрысый, с водянистыми глазами, успевший сжечь белую кожу лица на ярком еще сентябрьском солнце, Глист молча пожал плечами.

Относительно недавно закончил Глист филологический факультет Московского университета. Анкета и диплом у него были надежными, и в Информационном Центре ломехузов компрометирующих данных на него никаких не содержалось.

Вместе с тем, хозяева Глиста, ломехузы, ценили его способность втираться в доверие к любому шефу, хотя и корили за то, что быстро выдал себя, поторопился в истории искусно спровоцированной попытки проглотить гагаринское «Отечество» сибирским жуликом-коммерсантом.

Тогда Глист переоценил собственные силы и просчитался, когда вообразил Станислава Гагарина дохлым львом, пошел ва-банк, шакалисто бросился кусать якобы поверженного патрона, обнаружил всенародную внутреннюю сущность — или сучность? — и… проиграл.

Но ломехузы, учитывая его молодость, простили ему сей прокол. Подлец он был высокой антипробы, подобные ему — золотой фонд носителей космического Зла.

Редактор «Маяка», сам давнишний, с младых, как говаривали в старину, ногтей, агент влияния и прислужник ломехузов, удостоенный довольно высокого ранга в ихней иерархии, знал об истинной личине Глиста, которого определили ему в качестве помощника и соглядатая за ним же одновременно. Срочно командированный собственным негласным руководством в Ялту, он взял с собой филолога с неблагозвучной кличкой не только по необходимости держать рядом шестерку-холуя, но и по намеку, полученному в Инстанции.

Они сидели вдвоем в инвалютном баре гостиницы «Ореанда» и потягивали через соломинки ледяной апельсиновый сок, его принес им лощеный официант в форменной куртке.

— Мне дали понять, что здесь грядут некие события, их необходимо осветить в журнале, — сказал главред. — Может быть, вам известны какие детали…

При этом он с плохо скрываемым подозрением пристально всматривался в лицо собственного подчиненного. Глист несколько смутился, намек был архипрозрачным, но виду не подал, постарался сохранить приличествующую ситуации, непроницаемость на лице.

— Видите ли, Виталий Борисович, — с легкой запинкой произнес Глист, — конечно, мне, так сказать, кое-что… Словом, располагаю неким слухом. Только, разумеется, неофициально… Могу, значит, и вам… Поделиться, если пожелаете.

— Валяйте, Алекс, — милостиво повел в воздухе рукой главред «Маяка». — Если дело в моем желании, то считайте: я его обнаружил.

Виталий Борисович Карабасов человеком был своеобразным. Впрочем, в человеках в изначальном смысле этот член Союза писателей, проходящий сразу по двум секциям — публицистики и драматургии, давно уже не состоял.

Представители Конструкторов Зла превратили его в заурядного ломехузу еще в те времена, когда нечистого на руку Виталика выгнали из Одесской мореходки. Тогда он и попал в поле зрения одного из космических резидентов, которыми Одесса-мама кишела всегда.

Карабасова пригрели, ободрили, поддержали материально и пристроили в Киевский университет, определили на факультет журналистики, ибо Метафор, на котором проиграли возможности неофита, показал высокую степень его продажности и удивительно ловкую способность менять убеждения.

Подобный тип был просто находкой для тогдашних ломехузных ректоров alma mater готовящих специалистов второй древнейшей профессии.

Дальнейшая карьера Карабасова настолько общеизвестна любому, пожалуй, соотечественнику, что тратить на описание ее столь дефицитную бумагу по меньшей степени нерационально.