Еще в триасовом периоде появились архозавры — родоначальники ящеров. Поскольку триас — один из трех периодов мезозоя, потом будут еще юрский и меловой — был характерен равнинным ландшафтом, для всех, кто хотел выжить, необходимо было видеть как можно дальше, необходимо было повысить дальность видимого горизонта, как выразился бы штурман дальнего плаванья Станислав Гагарин. А как же?! Тут и опасность вовремя заметишь, и добыча не ускользнет… Вот тогда архозавры, предки нынешнего ящера-тирана, и поднялись на задние лапы.

Разделились рептилии и на тех, кто пожирал собратьев, и на тех, кого пожирали. Были ящеры хищные, были и вегетарианцы, благо растительность вокруг имелась буйная. Мирные ребятишки росли тоже двуногими, но более резвые мясоеды загнали их в воду. Среда, известное дело, определяет способ существования, вот они и вернулись в четырехногое положение, выродившись, тем не менее, в гигантских диплодоков, тридцати-сорокаметровые размеры которых не вмещает человеческое воображение.

Пришел юрский период, а с ним появились обширные моря, заполонившие планету, в том числе и нынешнее Подмосковье, Великороссию. Тут было раздолье для плезиозавров, помеси змеи с черепахой в полтора десятка метров длиною. Вкупе с ихтиозаврами они владели водным пространством и не боялись ни Бога, ни черта, если те и существовали в то незабвенное время нерассуждающей жизни.

«Францисканский монах, англичанин Билл Оккам утверждал, что по природе люди рождаются свободными и равными, — подумал тираннозавр, легко преодолевая небольшое озерцо, кишащее поедающими друг друга тварями. — Но чтобы сказал Оккам об этих существах, далеко не равных, между собой, и свободных лишь в праве сожрать любого, кто подвернется и влезет по размерам в пасть. Для них свобода и в возможности быть сожранным тем, кто появился на свет более сильным… Эдакая мезозойская осознанная необходимость!»

Несколько мелких водяных хищников вцепились тираннозавру в лапы и хвост, но прокусить толстую кожу не смогли. Выволоченные ящером на земную твердь, они в бессилии отпали и теперь корчились, оставленные на обочине пропахиваемой чудовищем борозды, обреченные умереть под лучами такого же злобного, жестокого, как и всё на планете, побелевшего в яростном свечении Солнца.

«Чтобы отделить здесь рациональное от бессмысленного и неразумного, не подойдет и знаменитая бритва Оккама, — печально улыбнулся про себя тираннозавр. — Но ведь этот мир алогичного, нерассуждающего злодейства был преобразован в конце концов в царство Разума и Духа! Впрочем, таким результатом эволюция предстает лишь в сочинениях утопистов. А на самом деле… Где та бритва, которая вычленила бы истинно доброе в деяниях великих революционеров, от Маркса с Робеспьером до внука калмычки и чувашина, а затем с его последователями, сыном сапожника, и новоявленным тираном Пол Потом? Верно говорил Оккам, что не существует такой вещи как универсальное, внутренне присущее предметам, по отношению к которым оно было бы всеобщим. Так почему же эти парни с университетским образованием — Сталину с его семинарией подобный закидон несколько извинителен, вообразили вдруг, что именно марксизм, названный в Девятнадцатом веке Михайловским примитивной догмой, и один только марксизм является той универсальной отмычкой, которая откроет двери к безоблачному счастью во всех временах и народах? Куда девался хваленый принцип их основоположника — все подвергать сомнению?»

Ящер приближался к зарослям диковинного леса, среди деревьев которого давно заметил некое шевеление. Инстинкт, управляющий поступками именно тираннозавра, а не того существа, которому были известны не имеющие здесь цены сочинения Уильяма Оккама, безошибочно подсказал зверю, что ему следует стремиться именно к этому участку леса.

Когда до изумрудно-зеленой стены оставалось тридцать или сорок длин тела ящера, с треском ломая мощными лапами те деревья, которые со временем назовут ископаемыми, сладострастно похрюкивая, навстречу странному, философствующему тираннозавру вышло, призывно помахивая чудовищной головой, животное того же зоологического вида, но женского рода.