Сначала зашипели как стадо гремучих змей пороховые запалы, а потом с четырехгранных направляющих жолобов сорвались ракеты, осветив на минуту все вокруг. Пока замершие солдаты с восторгом наблюдали, за устроенный ими же фейерверк, Щербачев не переставал молиться, чтобы прицел оказался верным. В принципе, так и получилось. Несмотря на то, что один из посланных им снарядов в последний момент изменил траекторию и без особого вреда для противника упал в воду, взбаламутив спокойную до того гладь лимана, вторая разорвалась над палатками, насмерть перепугав ее обитателей.

В немедленно пробудившемся лагере начался бедлам. Толком не проснувшиеся еще полуодетые люди в панике выскакивали из палаток, растерявшиеся часовые принялись стрелять, после чего к ним присоединились пушки, потом загремели барабаны, но всего этого поручик уже не видел и не слышал. Убедившись, что прицел выставлен более или менее правильно, он не смог сдержать радость закричал:

— Так их! — После чего, добавил — С третьего по восьмой, Пали! Перезарядка!

Дальнейшее он помнил плохо. Два десятка матросов, приданных батарее уже в Севастополе, и пятеро солдат, прибывшие с ним еще из Петербурга в потемках суетились вокруг треног, вставляя ракеты, затем поджигали фитиль, после чего те с шипением улетали в сторону вражеского лагеря. Одни из них успевали разорваться в воздухе, другие падали на землю и срабатывали уже на ней. Разброс оказался столь велик, что о прицельной стрельбе не могло быть и речи, но с другой стороны на всем вражеском бивуаке не осталось ни одного спокойного уголка.

Наконец командирам союзников удалось навести среди своих подчиненных относительный порядок. Более или менее успокоившиеся солдаты скоро убедились, что вражеских ракет не так много, а ущерб от них не велик. Тем не менее обстрел не прекращался и злой как черт новоназначенный после гибели Сент-Арно главнокомандующим союзными силами генерал Канробер приказал — «Немедленно прекратить этот безобразие!»

Еще сильнее зарокотали барабаны, часовые оттащили в стороны рогатки и из лагеря скорым шагом выступили две роты егерей и зуавов. Поскольку ракетная батарея продолжала вести огонь, определить, где скрывается враг не составляло никакого труда. Туда они и направились, ощетинившись в темноте оружием. Но стоило им подобраться, к продолжавшим пускать в небо огненные снаряды противникам, как на них обрушилась картечь.

Вообще, четвертьпудовые единороги и шестифунтовые пушки к середине девятнадцатого века уже устарели, их мощности было недостаточно. Единственное и очевидное их преимущество — малый вес, позволяющий использовать эти пушки на пересеченной местности и в горах. Но с пистолетной дистанции одного шестнадцатиорудийного залпа ближней картечью, а это ровным счетом 2416 пуль, влетевших разъяренным осиным роем в плотные ряды наступающей в темноте пехоты, французам мало не показалось. Коварный удар наносился с флангов, на всю глубину, добавьте к этому фактор неожиданности, одномоментной гибели командиров, почти всех унтеров и станет понятно, почему только что рвавшиеся в бой «шассеры» дрогнули и побежали, не дожидаясь повторного залпа.

Но вернуться в укрепленный лагерь, сегодня им было уже не суждено. По освещенной ракетными выстрелами степи, уже неслась конная лава, вскоре захлестнувшая отступавших. На растерявшихся солдат со всех сторон обрушивались удары шашек и пик. Лишь немногие пытались отстреливаться и отбиваться штыками, но врагов оказалось гораздо больше, и скоро все было кончено.

Переполошившиеся союзники бросились заряжать пушки и даже несколько раз пальнули в сторону откуда как им казалось исходила неясная угроза и шли подозрительные передвижения. Однако наученные горьким опытом казаки старались не приближаться к противнику на картечный выстрел, а потому артиллеристы не добились никакого успеха.

Ракеты тем времени продолжали падать на встревоженный лагерь, заставляя и без того испуганных людей вжимать головы в плечи и молиться всем известным богам.