— Вы сами-то кто?

Надо сразу сказать, что к подобному меня жизнь не готовила. Бегло посмотрев на себя, вдруг сообразил, что вышел наружу без мундира, только в рубашке и расстёгнутом настежь жилете, что в нынешние пуританские времена не совсем прилично. У парикмахера тоже давно не появлялся и брит в лучшем случае вчера… чучело, да и только!

В общем, я остался стоять столбом, провожая смешливую барышню, потрясенным взглядом.

— Это дочка хозяйская, — пояснил денщик, глядя на меня с легким сочувствием, как, наверное, смотрел до службы на деревенских дурачков. — Дуняшей зовут!

— Отчего ж я ее раньше не видел?

— Да когда же вам ее видеть было, когда вы дома только ночуете, да и то не каждый день. Губите вы себя Константин Николаевич, уж не знаю, что с вами и делать…

— Помолчи, Иван. А то я смотрю, много воли на себя взял… Лучше нагрей воды, да наточи бритву. А то и впрямь на человека не похож!

— Так, а я об чем?

Примерно через полчаса, когда я уже привел себя в порядок, прилетел Юшков, с целой кипой бумаг, с которыми следовало ознакомиться и в идеале подписать. Работа всегда была лучшим средством от посторонних мыслей, так что вскоре ваш покорный слуга почти забыл о мимолетной утреней встрече, но, когда нам оседлали лошадей и пришло время отправляться, у крыльца нас ожидал хозяин дома, крепко державший под руку давешнюю девицу.

— Ваше императорское высочество! — закричал он при виде меня. — Позвольте мне припасть…

— Господи, что еще случилось?

— Дело в том, что моя единственная дочь по незнанию оскорбила вас…

— Господи, что за вздор! — прервал я его излияния. — Наше знакомство с мадемуазель э…

— Дуняшей, — подсказал адъютант.

— Да-да. Так вот, ординарным его, пожалуй, не назвать, однако же признать оскорблением также несколько затруднительно. В любом случае, мне оно доставило ни с чем несравнимое удовольствие. Но теперь у меня совершенно нет времени…

Уже тронувшись и проехав пару улиц, я обернулся к Юшкову и спросил.

— А ты давно с этой Дуняшей познакомился?

— Да еще при заселении. А что?

«Сволочи вы, а не верноподданные» — вертелось у меня на языке, но вслух сказал только:

— Да так, ничего…

— Славная барышня, но уж больно строгих правил! — ни к кому конкретно не обращаясь, пояснил капитан-лейтенант, заметив мой интерес.

Но поскольку поддерживать разговор я не стал, вскоре умолк и более к этой теме не возвращался. Мне же хотелось спросить, нет ли в Севастополе хорошего борделя, но почему-то тоже не стал…

Севастополь и его окрестности в те дни превратились в одну большую стройку. Всюду сновали телеги с разнообразными грузами, слышался стук топоров, визг пил, звон металла в кузнях. Работали все: солдаты, матросы, немногочисленные местные жители и даже выпущенные по моему приказу из тюрем арестанты. Все что можно было использовать для строительства укреплений, безжалостно разбиралось и отправлялось на будущие бастионы. Вырубили даже виноградники, чтобы сплести из них туры (они же габионы).

Узнав от Тотлебена об острой нехватке последних, ваш покорный слуга отдал распоряжение главам всех крымских городов изготавливать их из подручных материалов и отправлять к нам. Городничие вздумавшие писать в ответ об отсутствии на то средств немедленно снимались с занимаемых должностей и отправлялись под арест. Так что вскоре дело пошло.

Следовало поторапливаться, поскольку скоро начнутся проливные дожди, пока благодатная земля древней Таврии не превратилась в чавкающую под ногами непролазную грязь.

Первым кого мы увидели, добравшись до штаба, оказался поручик Щербачев.